Против течения

Морозов Юрий Николаевич

На чём играешь? — В основном на гитаре, но нужную для записи партию могу разучить на барабанах, фоно, флейте, губной гармонике и балалайке.

Образование? — По форме, достаточное (школа, техникум, институт), по содержанию — начальное.

Как относишься к шоу-бизнесу? — Никак.

Прежние занятия? — Электрослесарь, техник-конструктор, инженер-конструктор, инженер звукозаписи.

Любимые певцы? — В прошлом — Джон Леннон и П. Маккартни, Р. Плант, Ф. Меркури, Ч. Немен, Б. Дилан. А ныне, кто хотя бы мало-мальски верно берёт ноты.

Любимые актёры? — В прошлом Збигнев Цибульский, Клаус Кински, Армин Мюллер Шталь. Но здесь был бы уместней вопрос о режиссёрах. На него я бы ответил так: А. Вайда, Херцог, В. Фассбиндер.

Любимые актрисы? — Марлен Дитрих,

Грета Гарбо, Хана Шигула, а в совсем младенческом возрасте — Бриджит Бардо и Милен Демонж.

Любимые художники? — Айвазовский, чуть ли ни все передвижники, Валентин Серов, немецкие романтики и большинство импрессионистов, но не Гоген, не Матисс, не Пикассо.

Любимые блюда? — Огурцы, хороший сыр, бананы, яблоки и свежий пшеничный хлеб.

Любимые напитки? — Сок морковно-сельдерейный.

Любимый ансамбль? — В прошлом «Битлз», «Л. Зеппелин», «Йес», Роллинг стоунс.

Любимый инструменталист? — Дж. Хендрикс, Дж. Маклафлин, Стив Вэй, М. Дэвис, Эрик Клэптон.

Любимые композиторы? — Итальянцы XVII века, Бах, Л. Бернстайн и дуэт Д. Леннона и П. Маккартни.

Что любишь? — Совершенномудрых и их творения.

Что не любишь? — Идеологию, русский рок, славянофильство, советский кинематограф и примитивные человеческие инстинкты.

Пристрастие в музыке? — Виртуозное исполнение или что-то настроенческое, цепляющее за душу.

Личные стремления? — Однажды проснуться свободным от всего вышеперечисленного, а также того, что не попало в этот список.

Профессиональные стремления? — Добиться качества создаваемых произведений адекватно задумываемому.

Нина Павловна Морозова родилась в Ленинграде 5 октября 1947 года в семье военнослужащего, морского офицера. В детстве и юности активно занималась спортивным плаванием у А. М. Шумина, в прошлом — тренера её матери, чемпионки Союза. В старших классах начала писать стихи, увлеклась естественными науками. Поступила на естественный факультет ЛГПИ им. А. И. Герцена, который закончила в 1972 году.

В 1971 году вышла замуж за Юрия Морозова, с которым прожила тридцать пять лет. По окончании института работала в Лаборатории высшей нервной деятельности детей и подростков. С 1980 года перешла на педагогическую работу. С 1985 года и по настоящее время работает преподавателем естественно-научных дисциплин в Санкт-Петербургском художественном училище им. Н. К. Рериха.

Имеет ряд опубликованных книг: стихи в сборнике «Девять аккордов» (1993 г.); «Врата» (1995 г.); «Чернотроп», «Последний шанс» (2003 г.); «Наши дни», в одноименной книге (2007 г.), стихи в сборнике «Александрийские дни» (2003 г.), стихи в сборнике «Светотень» (2004 г.), проза и стихи цикла «Петергофский вокзал» в книге «Между двух миров». Огромное место в творчестве Н. П. Морозовой занимает родная природа, семейные корни и традиции русского духовенства, сохранение и публикация творческого наследия Ю. В. Морозова, а также безвременно ушедшего из жизни её брата С. П. Лузина.

Н. П. Морозова является членом Российского межрегионального Союза писателей с 2004 г., а с 6 января 2010 г. она избрана действительным членом Академии русской словесности и изящных искусств имени Г. Р. Державина. Награждена знаком отличия правительства Санкт-Петербурга «За гуманизацию школы Санкт Петербурга», медалью Л. Толстого «За воспитание, обучение, просвещение».

Юрий Морозов

В городе низкого солнца

Рассказы

В городе низкого солнца

Конец?

Представьте себе, что мы находимся где-то в Италии. Время действия неопределённо, но Рим уже разрушен. Везувий по-прежнему курится белым дымом, а волны вечно шумящего моря, словно неутомимый любовник, целуют грудь земли. Во многих местах берега стоят омываемые водой, полуразбитые и стёртые временем мраморные глыбы. На склонах близлежащих холмов зеленеют оливы, небо апельсинного цвета, а солнце, по-видимому, никогда не заходит. На вершине песчаного холма, в конце засыпанной песком белой

лестницы, стоит огромная статуя полуобнажённой женщины без головы. Она тоже мраморная, а нижний конец лестницы скрывается в пенящейся воде моря. Над плечами статуи, там, где была голова, висит лёгкое фиолетовое облачко. Оно переливается необычайной гаммой красок. У ног статуи клубится второе облачко, более розового оттенка. Оно медленно поднимается вверх, и по мере его передвижения над холмом разливается серебряный свет, исходящий из обоих облачков. Если бы на холме находились люди, то им бы показалось, что эти облака неведомого газа переговариваются друг с другом каким-то неизвестным нам способом, и мы, словно сквозь сон, понимаем их разговор.

Итак, мы слышим как будто мужской голос:

«Взойди сюда, на возвышенье, и будь со мною близко. Я видел чудеса добра и странных сил пристрастье, но это утро не похоже ни на что. Я будто был, а может, не был. Я чувствую в себе закованного в цепи человека. Он умер, словно раб, на башне в облаках. Он не увидел красоты, возникшей из тебя. Его глазами ад белесой темноты меня преследовал, и в пустошах безлесых напрасно он искал цветы. А ты? Ответь, что в лабиринтах мрака тебя со мной столкнуло и возвысило над ним?»

Как будто бы женский голос:

«В себе Елену, увезённую Парисом в Трою, я узнавала, но мир тяжёлой грудой драгоценностей поддельных душил меня, и на алтарь с фальшивой позолотой я голову свою чуть было не сложила. Но вот в темнеющем углу вселенной меня настигли карлики в одеждах карнавальных. Они щипали грудь и щёки больно и хохотали над моей готовящейся хлынуть кровью. В смешавшемся в ночном тумане мраке возник дворец. Сквозь бездны синь качался посеребренный планет лучами мост, и в ослепленье став на край, с ворот его я глаз не отводила. Ужасно лязгнув, створки разошлись, и в бликах лезвий топориных вдруг хлынул дым. А по мосту, шипя и гадко изгибаясь, ползла змея. За ней вторая, третья, четвёртая… Все чёрные, с холодным чешуи мерцаньем. А среди них, шатаясь, в рог трубя, в изорванной одежде человек родился. Он был безумен или пьян, и гады жалили его в распухшие подошвы. К нему я протянула сквозь туман своих рук содроганье и замерла. Хрустальный звон времён нашёптывал несбыточные темы. В себя я погружалась и всплывала из себя. Я растворялась в окнах океана, в сиянье звёзд и в шёпоте листвы. И вот я здесь».

Как будто мужской голос:

«Постой, я тоже видел это. Такой же был рисунок на стене темницы. Я прутья рвал ослабшею рукой и головой о них я бился. А мимо окон на шабаш летели колдуны и ведьмы. Я о спасенье их молил, под сердцем чувствуя, как холод смерти сковывает душу. Одна из них, колдунья молодая, вняв крикам и стенаниям моим, сквозь прутья клетки, облаком пролившись, обняла меня. Она была нага и телом, и неистовостью ласки, но, истерзав мне члены, не насытила души. Её просил я боль и этого насытить лона, но, звонко хохоча, из глаз и изо рта под ноги сыпала она цветы. А лепестки превращались в крик вороний. К ней кинулся я удержать её, но облако вонючего я обнял дыма. Тогда в рисунок на стене из дальнего угла моей темницы головою бросился… и вот я тут. Неслышимый, невидимый источник счастья на нас льёт бесконечные лучи.

Но прошлое мне хочется сегодня разгадать. Вот только всё, что было, нашими глазами не узнать. Здесь нужно волшебство. Есть снадобье, забытое колдуньей во время судорог любовных у меня в темнице. Его зажав в руке, бросался я в рисунок головой. Таинственного порошка используя свеченье, на прошлое мы взглянем, словно бы глазами раба, погибшего в темнице и на башне в облаках, и протянувшей мне над бездной руки.

Дверь

Я проснулся поздно и сразу же оделся. Обычно это случается не сразу, а в выходной день я до вечера хожу по комнате полуголым. За окном был редкий для осени день. По нывшему от студёной голубизны и прозрачности небу под разбойничьими порывами ветра неслись грязные куски небесных дымов и обрывков надвигавшейся зимы. Я захлопнул дверь комнаты и вышел на улицу. Кое-где ещё дребезжали последние листья, и ветер сметал их в рыхлую воду каналов. По воде расплывались пятна бензина, а в доме напротив, на другом берегу канала, отчаянно билась на ветру белая занавеска. «Флаг», — подумал я. Толстый, старый серый дом сдался. Глаза устали от блеска воды и солнца, висящего, казалось, повсюду. Прямо над водой у лёгкого мостика висела дощатая кривая будка пивного ларька. Какой-то тощий и высокий человек в комбинезоне, подряд выпив несколько кружек пива, начал танцевать, беззвучно подскакивая на месте и с треском ударяя руками по подошвам ботинок. Когда он устал танцевать, я уставился на дом с мечущейся занавеской и задумался. Нужно было понять вчерашнее.