Против Сталина и Гитлера
Шрифт:
На дороге Минск-Смоленск я встретил однажды бесконечную колонну одетых в лохмотья людей. Они брели на восток. Их вожаки рассказали, что эти пять или шесть тысяч крестьян и рабочих были осуждены за мелкие проступки на принудительные работы. Использовали их на расширении Минского аэродрома. Затем пришли немцы. Почти все советские самолеты, находившиеся на этом аэродроме, германская авиация уничтожила еще на земле. Германские танки и пехота освободили заключенных. Но большинство их были из промышленных районов вокруг Москвы, из Ярославля, с Волги. Куда им деться
Они заявили немецкому коменданту, что охотно стали бы работать для немцев. Но тогда еще не "набирали" "остарбайтеров"{2}. А через несколько дней начальником аэродрома был назначен новый офицер, и эти люди были отпущены на все четыре стороны. Теперь они надеялись пешком, идя следом за "освободителями", добраться до своих далеких сёл, до Москвы, Ярославля, до Волги.
Конечно, фронтовые части не могли заботиться о них. Но неужели не было запланировано использование такой вот рабочей силы?
* * *
Россия - огромна. Нельзя было отказываться ни от лишней рабочей силы, ни от техники. А вдоль дороги всюду валялись трактора. Было еще по-летнему тепло и сухо. Без особых трудностей можно было бы доставить эти машины в ремонтные мастерские. Крестьяне еще не успели демонтировать запасные части. Несколько немецких специалистов и умелые русские руки сохранили бы ценные машины. Но в штабе фронта подобные предложения встречали также лишь с улыбкой сожаления. А когда поздней осенью германские танки и орудия безнадежно застревали в грязи и снегу, недоставало именно этих, хотя и грубо сработанных, но годных и для зимы советских тракторов.
На дорогах встречались мне бесконечные колонны германской пехоты, весело и самоуверенно устремлявшиеся на восток, по жаре и пыли, вытаскивая, когда нужно, вручную застрявшие на разбитых дорогах орудия и грузовики. Вперед, только вперед! Я вспомнил слова генерала Грейфенберга и подумал, что Гитлеру следовало бы познакомиться с русскими просторами не с самолета, а в рядах своей пехоты. Только здесь, на русской земле, ощущаешь ее неизмеримую ширь, и только отсюда рождается понимание трудности преодоления русского пространства.
А навстречу, с востока на запад, текли серые колонны пленных красноармейцев. Безмолвно и безропотно брели они в немецкий плен. Какая судьба ожидала их? Может быть, они надеялись, что под немцами не будет хуже, чем под Сталиным?
Я часто беседовал с ними на дорогах и в проходных лагерях. Их надежды и сомнения отражены в моих тогдашних заметках:
"Я был ранен. Немцы меня перевязали. Как-нибудь я доплетусь до лагеря или лазарета... Большая она, ваша Германия? Русские тоже там живут?"
"Скоро нас отпустят на родину? А отпустят самарских, а ростовских, а из Одессы, из Горького?"
"Может, война скоро кончится. Тогда будет одно большое государство и одно правительство - и, наконец, мир для всех людей".
"А если будет мир и не будет Красной армии, тогда мы сможем вернуться к нашим семьям?"
(Почти все говорили о своих семьях.)
"Сколько вам лет?" - "Сорок девять".
– "Солдат?" - "Нет. Они
"Правда ли, что немцы отдадут крестьянам землю?" - "А вы откуда?" - "С Урала".
– "Ну, до Урала еще очень далеко".
– "Но если вы туда дойдете... Нас этот вопрос сильно интересует... А вы, верно, придете и к нам на Урал".
Видел я и кошмарные сцены вспышек ярости, граничащих с озверением, когда пленные дрались из-за хлеба и табака, и отчаяние переутомленного немецкого лагерного персонала, которому, даже при доброй воле, из-за невероятного количества всё прибывавших масс пленных, недоставало самого необходимого. А и добрая воля не всегда была.
Эти первые недели и месяцы в России были для меня временем открытий, временем знакомства с неведомым. Что мы знали о русских - их радостях и горестях, их желаниях и надеждах? Я знал старую Россию. Моей обязанностью было правдиво докладывать фельдмаршалу о новой России. Я старался полностью освободиться от моих воспоминаний. 6 моих записях тех дней еще нет ни одной политической мысли. И русские, которых я тогда встречал, были аполитичны. Они были охвачены новизной и значительностью переживаемого: с них спал гнет террора. Я разделял их надежды на лучшее будущее, их веру в несомненную победу их освободителей и, наконец, их стремление к миру и к достойному человеческому существованию.
Тем временем мои начальники были полностью заняты событиями на фронте, хотя Герсдорф, Шак, а также и другие, понимали, что между этими моими наблюдениями и происходящим по ту сторону фронта существует взаимосвязь. Фельдмаршал фон Бок неоднократно вызывал меня, требовал личной информации, делал свои выводы. Однажды вечером фон Бок, его офицер для поручений граф Лендорф и я посетили один колхоз. Во главе его продолжал стоять советский председатель колхоза. Он был, очевидно, честным человеком, так как крестьяне высказались за него, когда пришли немцы. Немецкий офицер временно оставил председателя на его должности. Ведь колхозы должны вскоре быть распущены. Так думал этот немецкий офицер, так думали все мы.
Случаю было угодно, чтобы незадолго до нашего приезда в колхозе появился немецкий офицер-артиллерист для реквизиции лошадей. У него не было удостоверения на право реквизиции, дать расписку на взятых лошадей он также отказался.
– К чему это?
– заявил уже "проинструктированный" офицер.
– Есть указание, по которому с этими унтерменшами нужно обращаться иначе, чем, скажем, с бельгийцами или французами. А собственность не имеет для русских никакого значения.
И тут приехал фельдмаршал фон Бок. Он сам расследовал этот случай, распорядился взять лишь действительно необходимое количество лошадей и приказал выдать на них расписку. Потом он сказал нам: