Простри руце Твои..

Лобановская Ирина Игоревна

Ван Гог якобы отрезал ухо на спор. Но непонятно, какая же сволочь с ним тогда спорила?! Или, может, спорщик не поверил, что кто-то может и в самом деле решиться на подобное, думал, художник просто шутит, но тот, оказывается, всегда жил всерьез...

Олег встал и набрал номер Никольского. Ответила его жена.

– Сергей Борисович улетел два часа назад на съемки в Штаты. Нет, о вас он ничего не говорил. Сказать по правде, я не знаю, кто будет сниматься в главной роли. Но только не вы. Это точно. Кажется, кто-то из американцев... Сережа давно вел переговоры

с Голливудом.

– Что-то случилось?
– с тревогой спросила мечтающая стать вдовой МК.

Олег флегматично положил трубку. Недаром он слыл неплохим актером. Интересно, с какой минуты великий режиссер начал его обманывать? Или он лгал с самого начала? А все-таки эксперимент на редкость своеобразен... Сюжет для нового фильма...

– На съемки нет денег, - спокойно объяснил Олег.
– Обычная история! Шар отправился их добывать. Так что "умирать нам рановато", а смерть и слава, Милочка, пока просто откладываются. На непродолжительное время.

МК вздохнула. То ли облегченно, то ли разочарованно.

– Тогда я иду варить кофе, - доложила она.

Это был оптимальный выход из положения.

Зимой Глеб очень болел. Сердце... Ксения разрывалась между домом и театром. Конечно, недуги даются для очищения души, все это так, но зачем тогда мы молимся, прося об исцелении близких нам людей?

В поликлинике, где они пытались лечиться - пытались, не более!
– существовали лишь два варианта диагностики: либо ты патологически здоров, и тебе незачем шататься по кабинетам, либо ты уже не жилец, и тебе тем более здесь делать нечего, ты явился слишком поздно. Третьего не дано.

Ксене там четыре раза ставили диагноз - рак. Прямо в лицо. Сначала был желудок, потом - рак кожи, затем - гинекология, и в финале - легкие.

Леля тогда каждый раз сходила с ума, находила каких-то феноменальных врачей, таскала к ним Ксению... И каждый раз сидела в коридоре под дверью кабинета, стискивая в ожидании приговора худые руки.

А Лелькины врачи каждый раз хохотали, одна даже перечеркнула диагноз в Ксениной карте.

– Идите домой. Вы что, прямо с вещичками явились? Оперироваться? Нет у вас ничего! Больше не приходите! Искренне вам этого желаю.

Огромные от страха глаза Лели...

И вот жизнь опять трещала по всем швам. Хотя Ксеня, в общем и целом, сгруппировалась, как говорят прыгуны и прочие парашютисты. Собрала все силы, которых у нее давно не было... собрала... а что там было собирать? Но пыталась - жизнь учила и заставляла. Да все равно... то Ксеня держится-держится, но как нахлынет тоска и такая безумная растерянность перед нестроением жизни, что передать невозможно...

– Что нужно, чтобы кадр у меня в камере не раскачивался сверх меры?
– пробормотал Глеб.

– Две вещи: не волноваться и вовремя похмеляться.

Глеб глянул мрачно. Усмехнулся.

Вечно пьяный, но парень славный.

Он действительно стал много пить. Домой приезжал поздно. Или вообще не приезжал. Звонил: дела, работа, друзья... Сегодня не жди.

Часто

бормотал какой-то совершенно дурацкий стих. Сам, что ли, сочинил? Ксения не интересовалась.

Каждый старается употребить,

Каждый стремится вдыхать или пить.

Пьют даже те, кто сидит на горшке, -

Стукнуло чтоб по безмозглой башке.

Пьют дихлофос и вдыхают бензин,

Или бегут за бухлом в магазин,

Или мотают БФ на сверло,

Иль самогон гонят власти назло.

Они вошли в практическую фазу разъединения. Опять разрыв и разлад... С одной стороны - это освобождение от жизни в непотребстве и постоянном грехе зла, с другой - похороны надежд на человеческую старость. Но в любом случае - некая брешь в стене, загораживающей путь души к настоящему бытию. К возможности просто думать о главном, о своем. Ну, посмотрим - что там дальше ее ждет - там, за поворо-отом, там, за поворо-отом, тра-ля-ля-ля ля-ля. Или за горизо-онтом? Забыла слова...

И нет у Ксени больше душевных энергий на разыгрывание этой антрепризы "семья", когда ее самый подходящий инвентарь - разбитое корыто.

Наверное, это даже хорошо, душепросторнее. И опять Валентин... Все просто, как линейка. Ведь все эти годы, даже в самые тяжкие и мрачные периоды, Ксения любила его, он без преувеличения был для Ксени всем - хотя все эти ее "чуйства" уже давным-давно стали ему, бедному, в тягость. Как, в сущности, странно и удивительно: люди так ждут и ищут в этой жизни любви, тепла, верности, всецелой отданности их интересам и полной преданности во всем, а когда вдруг им это все дается, преподносится, нередко оказывается, что им это напрочь не нужно. Помогало Ксении сознание, что ее совесть перед Валентином и Варварой чиста.

Только все равно на душе лежали такая пакость и тяжесть, что никакие извилины, как ни извивались, не рождали даже обычные слова. Ксеня жила в атмосфере постоянной лютой злобы и мрачного холода. Как в ледяном склепе. Какая-то оглушенность и растерянность. Она пыталась сохранить хотя бы психологическую видимость некой устойчивости, потому что подобный климат совершенно парализует и не дает ни думать, ни чувствовать, ни жить. И ведь так она существовала годы и годы - и не понимала сейчас, оглядываясь, как смогла прожить, зачем жила и чем держалась? Славой? Абсурд... Надеждой, наверное. То есть - собственным идиотизмом, ничем другим.

Пиршество лицемерия, которое оборвется вот-вот, и лицо Глеба снова станет ледяной маской... Невеселой, скучной и противной, вроде холодной баранины. Но это чисто биологическая защитная реакция организма. Как организм в основном состоит из воды, так душа в основном - из грехов. Вразуми, Господи...

Жизнь обрушилась в очередной раз, и оставалось лишь гадать, кто погибнет на сей раз под ее обломками.

Окончательно все прояснилось и все оборвалось, когда Глеб неожиданно взялся смотреть один довольно старый фильм с еще молодой Ксенией в главной роли. Смотрел, смотрел...