Пространство
Шрифт:
— Слышал. Это хорошо. Будет у нас рычаг против РЧЭ.
— Пожалуй.
Бася помнил времена, когда они смеялись вместе. Когда Люсия приносила из ганимедской больницы забавные истории о врачах и пациентах. Они ели искусственный бифштекс, нежный, как настоящая телятина, и пили сваренное на маленьком спутнике пиво. И разговаривали часами, пока не приходило время спать. Теперь все их разговоры стали осторожными, будто у слов были стеклянные кости. Поэтому Бася сменил тему.
— Так странно, — сказал он. — Мне, наверное, никогда больше не придется варить в вакууме. Столько лет обучения
— Ты это мне говоришь? Знала бы я, как все обернется, согласилась бы, когда предлагали перевод на общую терапию.
— Ты была лучшим хирургом на планете!
— Лучший хирург на планете чаще всего занимается кишечной непроходимостью и гинекологическими обследованиями, — сухо заметила Люсия. Взгляд ее стал далеким и жестким. — Надо поговорить о Фелисии.
Вот оно что! Нежность, покой, добрые воспоминания. Вот к чему все вело. Он сел прямо, уперся взглядом в пол.
— О чем?
— Она заговаривает о будущем. Для нее.
— Оно такое же, как для всех, — сказал Бася.
Люсия сунула в рот еще кусок картошки, медленно прожевала и без того мягкий алу. Порыв ветра ударил в окно, застучал песчинками по стеклу. Голос Люсии, когда она заговорила, был мягок, но неумолим.
— Она мечтает об университете, — сказал Люсия. — Сдала все работы и экзамены через Сеть. Для поступления ей понадобится наше согласие.
— Она слишком молода, — проговорил Бася, уже понимая, что зашел не с той стороны. Досада стиснула ему горло, и он отставил недоеденный ужин.
— К тому времени, как доберется, будет в самый раз, — ответила Люсия. — Если полетит с первым транспортом и сделает пересадку на «Медине», то попадет на Ганимед или Цереру через девятнадцать месяцев. Да пусть даже и через двадцать.
— Она нужна нам здесь, — твердо и решительно заявил Бася. Разговор был окончен. Впрочем, нет.
— Я не жалею, что оказалась здесь, — заявила жена. — И ты меня силой не тянул. После Ганимеда мы жили как крысы в тесной норе, верно? Я же помню, как порт за портом отказывались нас принимать. И когда распалась «Мао-Квиковски», я помогала капитану Андраде оформить бумаги на спасенное имущество. «Барбапиккола» стала нашим кораблем благодаря мне.
— Знаю.
— И когда голосовали, я тебя поддержала. Может быть, долгая жизнь беженцев придала нам отваги, не знаю… на то, чтобы сюда отправиться. Начать все заново под небом. Под новыми звездами. Для меня это было так же естественно, как для тебя, и я не жалею, что решилась.
Теперь в ее голосе звучала ярость. Темные глаза сверкали, бросали вызов. Бася его не принял.
— Я в восторге от мысли о том, что мы остаток жизни станем добывать литий и растить морковку, — продолжала Люсия. — Пусть мне никогда не придется сшивать связки и наращивать ампутированные пальцы — я не против. Потому что я сама сделала выбор. Но Яцек и Фелисия этого не выбирали.
— Я не отошлю детей обратно, — сказал Бася. — Что их там ждет? Здесь столько работы, такое поле для исследований и открытий, а там? — Он говорил громче, чем хотел, но не кричал. Почти не кричал.
— Мы решили отправиться сюда, — сказала Люсия. — А Фелисия выберет свою судьбу сама. Мы можем либо встать у нее
— Помочь ей вернуться — это не помощь, — сказал Бася. — Ее место здесь. Нам всем место здесь.
— А те места, откуда мы…
— Мы отсюда! Все, что было прежде, не в счет. Теперь мы здешние. С Илоса. Я скорей умру, чем позволю им притащить сюда свои войны, оружие, корпорации и научные проекты. И черт меня возьми, если отдам им еще одного ребенка.
— Пап?
В дверях стоял Яцек. Под мышкой он держал футбольный мяч, взгляд был озабоченный.
— Сын, — кивнул ему Бася.
Кроме стонов ветра не доносилось ни звука. Бася встал, взял контейнеры — свой и Люсии. Отнести посуду в утилизатор — очень маленькая оливковая веточка, но другой у него не было. В горле горячо кипел бессильный гнев и стыд. Катоа, посадочная площадка, тревога в глазах Яцека. Годы полета — и только для того, чтобы приземлиться в кирпичном дворце, из которого их дочь рвется сбежать. Все это смешалось в удушающем гневе, горячем, как припой.
— Все в порядке? — спросил Яцек.
— Мы с мамой просто разговаривали.
— Мы — не здешние, — сказала Люсия так, словно Яцека здесь не было. — Мы притворяемся здешними, но пока это не правда.
— Будет правдой, — сказал Бася.
ГЛАВА 6
ЭЛВИ
Элви сидела на лугу над поселком и тихо наблюдала. Здешние аналоги растений — назвать их настоящими растениями она не могла — поднимались над сухой коричневатой почвой, тянулись к солнцу. Самое высокое — не больше полуметра, с плоской неровной верхушкой — поворачивалось вслед за светилом, поблескивая зеленоватым отливом жучиных крылышек. Мягкий ветерок раскачивал стебли и холодил щеку. Элви не двигалась. В четырех метрах от нее ворковала ящерица-пересмешник.
На этот раз ответ прозвучал ближе. Элви захотелось подскочить от восторга, но она сдержалась. Захотелось радостно замахать руками, захихикать. Она сидела неподвижно, как каменная. Добыча пересмешника заковыляла к ней. Не крупнее воробья, с мягкой оборочкой то ли перьев, то ли густой шерсти на боках. Шесть длинных неловких ног, оканчивающихся двойными крючками. Можно было бы назвать их пальцами, но Элви не видела, чтобы зверек манипулировал этими отростками. Малютка снова заворковала — тихий гортанный клекот, нечто среднее между голосом горлицы и тамбурином. Пересмешник помедлил, следя за зверьком широко расставленными глазами. Элви видела, как еле заметно дрожит чешуйчатая кожа на боках.
Вдруг ящерица со стремительностью выстрела распахнула пасть, выбросив наружу влажную розовую плоть. Зверек и пискнуть не успел, как вывернутое наизнанку брюхо ящерицы сбило его наземь. Элви от восторга стиснула кулаки, наблюдая, как хищник волочит по земле свои внутренние органы. Добыча, мертвая или парализованная, прилипла к ним. Земля и мелкие камушки тоже прилипли. Наконец все это подтянулось к непомерно широкой пасти пересмешника и стало медленно втягиваться внутрь. По прежним наблюдениям Элви знала, что пройдет не меньше часа, пока запавшие бока ящерицы снова наполнятся. Поднявшись, женщина отряхнула пыль и прохромала несколько шагов.