Проснитесь, сэр!
Шрифт:
Я видел, что тете разговор неприятен, но она считала, что правильно поступает, и, может быть, так и было на самом деле.
– Знаешь, ты жжешь кучу электричества, раскладывая пасьянсы на компьютере, – подхватил дядя, – и вовсе ни к чему постоянно лить горячую воду во время бритья. Сполосни лезвие и закрывай кран.
Видно, его давно мучили соображения экономии.
– Ирвин, это делу не поможет, – перебила тетя. Она очень редко его обрывала.
Одернутый дядя яростно впился зубами в очередной соленый огурец, мгновенно исчезнувший в бороде падре Пио, – больше его никто никогда не увидит. Китайское семейство справа внимательно изучало меню толщиной с Талмуд, советуясь друг с другом народном языке.
– Ваша позиция мне абсолютно понятна, – обратился я к тете Флоренс, стараясь держаться с достоинством; дядя склонил голову к своей тарелке. – Вы прекрасно со мной обращались, были очень добры, и я страшно вам благодарен. Уверяю вас, в смысле выпивки держу себя под строгим контролем… По крайней мере, я так считаю. Поэтому не хочу возвращаться в лечебницу. В прошлый раз чуть там не умер… По-моему, самое время отправиться в Поконо.
Я стыдливо уставился в тарелку с супом. В похлебке вяло плавал ячмень, овощи. Тем не менее в месиве виднелось мое отражение – глаза в зеркале супа напоминали две черные монетки. Я себя не узнал.
– Тебе тридцать лет, – сказал дядя. – Ты свободный человек. Только не вставляй меня в свою книгу, если когда-нибудь ее напишешь. Я сам хочу написать книгу о работе коммивояжера. Артур Миллер написал пьесу, [17] а я напишу книгу.
– Обещаю вас не описывать, – пообещал я.
Удовлетворенный дядя доедал суп. Тетя глотнула воды и сказала:
– Мы любим тебя, Алан. Пожалуйста, прошу тебя, будь осторожен.
– Буду, – пообещал я.
– С ним все будет в полном порядке, – заверил ее дядя, а потом рявкнул на нас обоих в приказном тоне: – Ешьте суп, – не желая впустую потратить еду, и я покорно принялся глотать, не чувствуя вкуса, не осмеливаясь взглянуть тете в глаза до самого конца обеда. Аппетита, естественно, не было. Дядя завернул в бумагу мой сандвич, чтобы я его съел завтра утром. Не лишенный щедрости, он заплатил за обед.
17
Имеется в виду «Смерть коммивояжера», признанная лучшей американской пьесой всех времен.
Потом у дверей моей спальни тетя обняла меня, пожелав спокойной ночи, и, выпустив из объятий, сказала:
– Я очень тебя люблю… Ирвин тоже. Знай, он тебя любит, хоть и постоянно ворчит. Он рад, что ты здесь. Если бросишь пить, всегда можешь вернуться.
– Спасибо, – сказал я. – Я тебя тоже люблю.
Тетя не похожа на мою мать, хотя они сестры, но, говоря, что люблю ее, я как бы обращался к матери, чего не мог сделать с двенадцати лет, разве что в мыслях.
– Может быть, утром мы не увидимся, – сказала она, – если ты не поднимешься до моего отъезда, – поэтому давай теперь попрощаемся.
Тетя вновь открыла объятия, мы обнялись.
– Пожалуйста, не губи себя выпивкой, – попросила она, отпуская меня.
– Не буду, – пообещал я.
И тетя Флоренс пошла по короткому коридору к их спальне. Дядя слушал погодный канал. Включал его и ночью по старой привычке коммивояжера, которому надо знать погоду не меньше, чем моряку.
Я лежал в постели, вновь отягощенный заботами и тревогами. Страшно быть алкоголиком. Хочешь просто слегка успокоиться, может
Я принялся потирать переносицу, как всегда делаю в тяжелые минуты. Посреди этого нового массажа почуял легкое придыхание – Дживс, как туман, сгустился слева от меня. По-моему, он почти целиком водянистый. Говорят, все люди на пятьдесят процентов состоят из Н2О, а Дживс, наверно, на все девяносто процентов. Он, как вода, просачивается повсюду, ничто его не останавливает, вроде того подземного озера, которое, как мне рассказывали, начинается от Лонг-Айленда и течет до Коннектикута. Итак, Дживс просочился из своей спальни, расположенной по соседству с моей, и стоял теперь рядом со мной отражением в затуманенном зеркале.
– Да, Дживс, – сказал я.
– Вам что-нибудь нужно, сэр, пока я не лег?
– Новые мозги, Дживс.
– В самом деле, сэр?
– Я заварил жуткую кашу. Тетя Флоренс узнала, что я выпиваю.
– Весьма неприятно, сэр.
– Я ужасно ее огорчил. Заслуживаю порки. Если бы мы не ехали в Поконо, она была бы готова пинком нас выставить. Говорит, должна любить меня «жестокой любовью». Я ее не виню. На нее произвели слишком сильное впечатление знаменитые «двенадцать шагов». [18] Но мне требуется больше двенадцати ступеней. Для исцеления мне нужна вся римская лестница.
18
«Двенадцать шагов» – программа излечения от алкоголизма, принятая в Международном обществе анонимных алкоголиков: признание невозможности самостоятельно излечиться; открытое обсуждение проблем; покаяние за причиненное окружающим зло; молитва; бескорыстная помощь другим алкоголикам и т. д.
– Весьма прискорбно, сэр.
– Говорят, это от слишком низкой самооценки. Может быть, заказать по каталогу комплект тренажеров для накачки груди? Вдруг поможет.
– Возможно, сэр.
– Вдобавок тетя сказала, что не хочет лишать меня воли своим попустительством. Очень странные выражения, вам не кажется, Дживс? Попустительство, жестокая любовь… По-моему, попустительство можно заменить баловством… Вот что вы со мной делаете, Дживс. Балуете меня уже тем, что слушаете. Это очень приятно.
– Рад угодить вам, сэр.
Мы не собирались кидаться друг другу на шею, но в тот миг возникло ощущение дружбы и братства.
– Спокойной ночи, Дживс, – сказал я.
– Спокойной ночи, сэр, – сказал он и исчез, когда я закрыл глаза.
Глава 4
Я проснулся довольно рано, около половины девятого; казалось, вокруг все спокойно. Никакие дяди не встали, не крутили велотренажеры, не сеяли смуту, поэтому я был уверен, что мы с Дживсом совершим удачный старт в середине утра. Я решил, что проявлю характер, если мы отправимся в путь до полудня.
– Доброе утро, Дживс, – сказал я.
Он стоял у кровати с банным полотенцем, учуяв, что молодой хозяин пришел в сознание. Я ему улыбнулся. Никакого эффекта. Обычная непроницаемость. Впрочем, удобно иметь дело с непроницаемым человеком – нечего трудиться проникнуть в него, если вы меня понимаете.