Проснется день
Шрифт:
– Полторы сотни.
– Да своих, да лесничего, да директора лесхоза, да элеваторских штук пять, – пронзительно глядя на Николая, считал Листухин. – Точно?
– Вроде того… – уклончиво ответил Скуридин.
– Это дело ваше, меня не касается. Тем более новая политика: там – хозяин, там – фермер. Ты еще не фермер?
– Нет. По договору с колхозом.
– Гляди. Нынче же ружье попроси на хуторе. У Зрянина, у Кривошеева. Ружье и патроны. Когда приезжали гости?
– На той неделе. Вроде в субботу.
– Вот и жди. Приценились – теперь карауль.
– Понял, – ответил Николай и спросил: – И никого не поймали?
– Поймаешь… – ответил Листухин. – Хвост – в хворост, и нету их.
Окончив разговор, он одернул голубую форменную гимнастерку и причмокнул. Николай понял его, о закуске спросил:
– Малосольного или молочка кислого?
– Огурец.
Участковый Листухин, при исполнении обязанностей находясь, выпивал всегда одну и ту же меру – граненый стакан. При гульбе – дело иное, а при исполнении – лишь стакан и катил дальше. Под началом его лежала целая страна, когда-то двенадцать хуторов, теперь – поменее, но земли остались те же: полста километров вдоль Бузулука и двадцать – поперек. Еще в давние времена, из сынишкиной географии, Листухин выяснил, что подначальный район его по площади почти равняется европейской малой, но все же стране под названием Люксембург. Он этим очень гордился и часто говорил: «Равняюсь стране – и везде воруют». И если в райотделе его упрекали, ответ был один: «А я равняюсь целой стране».
Вот и сейчас, опрокинув стакан и закусив, Листухин сказал:
– Упредил. Оружием пользуйся. И надейся на себя. У меня сам знаешь: целая страна – и везде воруют.
В Дубовке аккумуляторы сняли, в Вихляевке – резину, в Клейменовке у бабки Лельки пуховый платок унесли.
Листухину можно было и уезжать. Но сладостно расходилась по крови вонючая отрава, и все вокруг: близкая речка, летняя зелень, покой, – казалось таким сердцу милым.
– Взять отпуск, и к тебе на неделю, порыбалить, – помечтал он. – Тут никто не найдет.
– Приезжай, – пригласил Николай.
– Приедешь… – горько посетовал Листухин. – Голова кругом. Все по-новому. Раньше торгуешь с рук – спекуляция. Привлекаем. В колхозе не желаешь трудиться – тунеядец. Привлекаем. Властям поперек идешь – приструним. А ныне кто во что горазд. К примеру, тебя взять. Пасешь на лесхозной земле. Привлекать? Земля-то лесхозная, трава, речка. Надо бы привлекать, а тебя беречь требуют. А ты к зиме миллион огребешь.
Николай стал оправдываться:
– Люди набрешут. Концы бы с концами свесть. Колхоз мне сам навязал этих бычков, дохлину. Они дышали через раз.
Но Листухин его не слушал и, поднимаясь, повторил прежнее:
– Возьми ружье. И стереги. Чуть чего, стреляй. Разрешается.
Черный мотоцикл участкового резво взял с места и покатил. Николай постоял у дороги, пока не смолк гул мотора, а потом пошел к своему жилью.
Землянка была выкопана на пригорке, под раскидистой вербою. Чуть не в человеческий рост она уходила в землю; стены обложены сухим камышом, им же – накрыто.
Солнце между тем поднялось высоко, к полудню. От близкого колка показался гурт. Скотина не торопясь брела к водопою. Перегнав ее, проскакал к речке всадник и, сбросив одежду, кинулся в воду.
Речка была невеликой, с песчаной отмелью на этом берегу, с глубиною и камышами – на том. Туда и поплыл купальщик. И скоро донесся крик:
– Деда, ведро неси!
Николай поспешил к берегу. От камышей, с той стороны, летели друг за дружкою раки, шлепаясь на берег и в воду, на песчаную отмель. Внук нырял и нырял, шаря в камышах.
– Будет! – сказал Николай. – Полведра уже. Вылазь, Артур! – и стал подворачивать скотину к базу, где за жердевой огорожей, в тени тополей и навеса, отдыхали бычки, пережидая полуденную жару.
Оставив промысел, Артур из воды не вылез, а призвал к себе собаку и плавал с нею наперегонки. Николай успел коня расседлать, оживив огонь, поставить на печь казанок для раков, накрыть нехитрый обед себе и внуку: уха, вареная рыба с картошкой, яйца да зелень; собаке – хлебово. Тут и они прибыли: Артур и Волчок.
Внуку исполнилось шестнадцать лет. Он выдался рослым и крепким, волосы носил длинные, до самых плеч – черной волной. После купанья они были мокры и спутанны. Он тряс головою, брызги летели в стороны, словно с Волчка, который рядом отряхивал серую короткую шерсть.
Всегда Николай пас скотину с собакой, приучая к делу с первого года. Волчок – не чистая в породе, но овчарка – пастушил третий год.
– Кто приезжал? – спросил Артур.
– Участковый.
– Мент? – переспросил Артур, настораживаясь.
– Наш, Листухин. Упредил. Скотину воруют. Кавказские вроде, чечены. В Борисах, в Исаковом увели, – передал он услышанное. – Надо беречься. К нам же подъезжали усатые. Может, приглядались.
Народ кавказский в здешних местах появился в последние годы, селясь на пустых хуторах. Водили скотину, колхозных порядков не признавая.
– Приглядятся, – продолжил свою мысль Николай. – Где пасем, где ночуем. Тут и днем, коли рот разинешь, могут шайку от гурта отбить, в лес ее – и ищи-свищи. А ночью тем более. С хуторов угоняют, с ферм, а тут – воля… – повел он рукой, словно отворяя немереный простор: прибрежные луга, колки, лес, уходящий к чужим хуторам.
– Я им пригляжусь! – вскинулся от еды Артур. – Я их на станции изучил… Наглые рожи… Ружье нынче с хутора привезу.
– Есть ружье, – сказал Николай.
– Где? Покажи! – вскочил из-за стола Артур.
– В шалаше висит.
Артур кинулся к шалашу и вернулся с ружьем, переламывая на ходу стволы, щелкая курком.
– Нормальный ход, – одобрил он. – Патроны чем заряженные? Надо волчиной дробью да жаканом. У них шкуры толстые. Я им кое-что еще придумаю. Кое-какие подарочки, – пообещал Артур, откладывая двустволку и возвращаясь к еде.