Прощение
Шрифт:
Впервые я ощутила себя смущенной, ведь мое воспитание исключало описанный Яном исход. Если бы не принятые в нашей семье правила, я тоже могла бы пойти по пути саморазрушения, ибо мой психологический портрет – эмоциональная, импульсивная и упрямая – был таков, что я входила в группу риска.
Помню один случай. Наверное, мне не следует говорить о «случае» – многие проходят именно такой путь отчуждения. Она была красавицей-латиноамериканкой, уже почти закончила обучение, как вдруг провалила очень важный тест по профильному предмету – органической химии. Один тест. Это означало, что ей придется заново прослушать курс, причем учиться и весной, и летом. Стояла весна. Каштаны в цвету, природа ликует. Девушке
Были и случаи автокатастроф, но все они, как правило, заканчивались без серьезных последствий.
За три года я столкнулась только с одним летальным исходом. Старый профессор права, которому было за восемьдесят, умер во время лекции. Студенты шутили, что он умер от скуки. Я посчитала эти шутки жестокими и неуместными. Конечно, это не трагедия, когда умирает старый человек, но и не повод для шуток. Миссис Сассинелли однажды сказала, что у католиков принято молиться Святой Деве, чтобы она даровала мирную смерть. Тетерь я поняла истинный смысл этой просьбы. Если! смерть настигает тебя за любимым занятием, это можно считать) благословением.
Благословением было и то, что в Кембридже была община мормонов. Там были прекрасные парни и девушки, очень мне симпатичные, но все же это было не так, как дома. В любом случае я не хотела ограничиваться общением только с мормонам».
У меня были и другие друзья.
Именно поэтому я выбрала Бостон, хотя могла рассчитывать на стипендию и в университете Чикаго, и в Бригхем Янге. Я чувствовала себя увереннее, зная, что Клэр неподалеку. Она была в Нью-Йорке. Серена решила тоже поступать в Бостонскую консерваторию на факультет искусствоведения.
И Мико был здесь. В медицинском институте.
Мы остались друзьями. Я надеялась... Он был для меня как большой брат, водил меня на рынок, пару раз в месяц мы выбирались вместе пообедать, обычно в суши-баре. Он стал для меня очень близким другом, человеком, которому я готова была рассказать все. После окончания первого курса я даже уезжала с ним и Сереной на несколько недель на Кейп. Позже Серена сказала, что достаточно было одного взгляда на нас, чтобы все понять, но Мико до меня даже пальцем не дотронулся.
Он был без ума от Дианы.
Мико познакомился с парнем, с которым я встречалась. Его звали Эрик Локк. Он учился на экономическом факультете. Мико назвал Эрика головой при костюме. Я же сказала, что считаю его Диану Ламберт телом, приставленным к голове. Конечно, такие разговоры не стоило принимать всерьез. Папа называл это «игрой в открытую».
Случались вечера, когда ни Эрика, ни Дианы не было. Тогда мы с Мико сидели вместе и болтали. Однажды мы проболтали так до самого рассвета, наблюдая, как бурлит вода между скалами. У нас никогда не было настоящего свидания. Но позже стало ясно, что в хижине возле ручья Дракона произошло что-то важное. Нам не требовались слова, чтобы понять это. И это важное росло и ширилось в наших сердцах. Мы даже за руки не держались, но ощущали себя единым целым.
– Мне вдруг очень захотелось домой, поэтому я решил, что мне не помешает поговорить с «девчонкой из соседнего дома». И мы снова проговорили всю ночь, пока небо не подернулось серой дымкой. Мы говорили о том, что грядет интернатура. Он хотел отправиться на Северо-Западное побережье, в Вашингтон или в Орегон.
– Только представь себе перелет в далекое место, где твоей помощи ждут дети, и именно от тебя зависит их спасение, их своевременная госпитализация. Это было бы здорово. Я знаю, что лечение ангины или избавление человека от боли в спине только кажется легким делом.
Я понимала, о чем он говорит, потому что полностью разделяла его взгляды.
Мико рассказал мне о том, что провел половину жизни неподалеку от Бостона, поэтому хотел увидеть другое побережье океана. И это тоже я могла понять. После таких длинных ночей я обычно просыпалась с головной болью, ощущая себя так, будто меня огрели по голове бейсбольной битой. Но моя успеваемость от этого не страдала.
Следующей весной он получил распределение в клинику Харборвью, которую выбрал сам. Мне он сообщил об этом первой. Я была очень счастлива за Мико, но при этом ощущала себя самой несчастной, потому что год, который мне оставался до окончания вуза, я проведу без него.
Я прочла себе штук сто лекций, убеждая себя в том, что я, Ронни Свои, не должна переживать по поводу таких вещей. «Ты ведь все равно никуда не ходишь, ни с кем не гуляешь, – говорила я себе. – Все закончилось отлично и лучшего друга тебе не найти». Но тут же в голову мне закрадывалась мысль о том, что я могла бы подать документы в Вашингтонский медицинский институт. Раньше я не рассматривала такой вариант, считая, что должна отправиться в Йелль. Йелль! Да бросьте! Мико и Ронни – просто друзья. Ну, не совсем друзья. Никто из нас не стал поддаваться искушению, никто не стал потакать своим чувствам – мы решительно их отмели по миллиону разных причин. Затем однажды вечером Мико крикнул, чтобы я открыла окно в комнате.
– У меня тут есть камушек, я хочу, чтобы ты поймала его! Помнишь? Ты ведь всегда была девочкой с руками баскетболистки!
Тот камушек, который упал мне прямо в руки, оказался бриллиантовым кольцом в платиновой оправе. Я сбежала вниз по ступенькам и прыгнула в объятия Мико.
– Думаю, что дело можно считать решенным, – проговорил он.
– Как романтично, – вздохнула я, после того как мы поцеловались. Я чувствовала, как мы оба словно освободились от груза. – Мне это напомнило то, как я впервые поймала окуня. Нет, наверное, тогда это было более романтично.
– Ронни, – сказал он, вытаскивая шпильки из моих волос, и они рассыпались по моим плечам, лаская его руки. – Ты ведь прекрасно знала, что парни никогда не забывают свою первую рыжеволосую любовь.
– Ага, значит, мы просто говорим о страсти, – прошептала я, целуя его снова и снова.
– Кто говорит о страсти? Я влюблен в девчонку из соседнего дома.
Он страшно разозлился, когда я бросила его и помчалась наверх, чтобы поскорее позвонить Клэр. Мне было всего двадцать лет.
Спустя два года мы поженились в храме у нас дома, потом полетели в Кейп, где провели медовый месяц, и я снова отправилась на занятия. Моя свекровь уставила все комнаты белыми розами и жасмином. Я закрываю глаза, и в моей памяти всплывает дурманящий аромат тех дней. Спустя годы я могу восстановить малейшие детали, только коснувшись плеча спящего Мико. Над нашей кроватью висит одна черно-белая фотография: я в свадебном платье моей бабушки и Мико в сером костюме. Мы смотрим друг на друга и смеемся, как будто только что выиграли олимпийскую медаль. Именно так мы себя и чувствовали.