Проще убить, чем…
Шрифт:
Пашка без особого удовольствия оглядел свою довольно помятую после гулянки физиономию и, обреченно вздохнув, начал размазывать по ней пену для бритья. Если бы не поездка, он бы, наверно, бритье похерил, и Нинка бы, ничего, стерпела. Она даже иногда заявляла, что ей нравится, когда он колючий. Но в аэропорт с такой рожей ехать не хотелось. Да и стеснялся он, по правде говоря, выглядеть в глазах посторонних забулдыгой. Единственное, что примиряло его с грядущим вояжем – это посещение «duty free», где Нинка прилипнет к косметике, а он между тем отоварится плоской поллитровкой виски, и тогда ожидание посадки станет не таким уж скучным. Но толком побриться ему не удалось. Ввалилась Нинка и сказала, что ей уж надоело
– Ну, так и ответила бы.
– Да я бы и ответила, – возмущенно парировала Нинка, – только ты мобильник за кровать забросил. Вот и лезь за ним сам.
Пашка припомнил, что вчера, когда пришли гости, чтобы не отвлекаться от веселья, вначале отключил городской телефон, а потом, уже прилично поддав, закинул куда-то и действующий на нервы мобильник. Чтобы достать телефон, пришлось отодвигать кровать.
Он посмотрел на номер звонившего. Это была его младшая сестра Ленка. Между ними были сложные отношения. С ней, в общем, было легко ладить, но временами она вела себя как последняя сучка. И однажды он всерьез разругался с ней из-за того, что она кинула его на «бабки». Не то, чтобы сильно, но чувствительно. Родители тогда решили продать дачу, которая им, принципиально городским жителям, надоела хуже горькой редьки, и поделить деньги между детьми. Пашка был холост, и наличие или отсутствие дачи его не трогало. А если ему хотелось на природу, материальное положение позволяло и так выехать куда-нибудь порезвиться, не мороча себе голову ни сохранностью имущества, ни садовым участком.
Ленка же, бросив своего первого мужа, вышла замуж за какого-то богатого лоха, у которого было и свое «имение» в Сходне, и поэтому предпочитала деньги, а не долю в собственности. Она вообще питала слабость к деньгам.
Так вот заниматься продажей дачи было поручено Ленке, против чего Пашка не возражал, а только был рад возможности отбояриться от бумагомарания и хождения по инстанциям. А сестру, оказывается, бюрократические хлопоты не затрудняли, а даже наоборот. И полученные деньги она спокойненько положила на свой счет. Пашка вроде открыл возмущенно варежку, но Ленка, ни минуты не сомневаясь в своей правоте, заявила, что брату и так под пятьдесят, и семьи у него нет, поэтому деньги ему не нужны, потому что он их или пропьет, или потратит на всяких потаскух. А у Ленки мало того, что подрастает сын от первого брака, но они с Лешечкой, ее лохом, подумывают, не завести ли им свою крошечку.
Пашка только неприлично заржал. С его точки зрения, Ленка скорее бы удавилась, чем завела второго ребенка. Племянник-то, пока был маленьким, рос то у деда с бабкой со стороны матери, то со стороны отца, сама же сестричка себя бессонными ночами не истязала и белы ручки не натруживала. Но родители, как у них было принято, приняли Ленкину сторону и даже похвалили за мудрость и дальновидность. Они вообще больше любили Ленку. И за то, что младшенькая, и за то, что куколка, и за то, что… Просто любили, и все. А Пашка как родился орангутангом, так им и вырос.
Ленке звонить совершенно не хотелось, да Павел и не стал. Он пошел добриваться и принимать душ, а Нинка шипела на него, чтобы поторопился, потому что она одна не может закрыть без его помощи чемоданы. Пашка резонно посоветовал выкинуть половину шмоток, ему совсем не светило тащить через две границы, подобно верблюду из каравана, все эти предметы женской блажи, но Нинка в ответ только швырнула в него диванной подушкой, чуть не разбив при этом свою же любимую вазу.
Наконец, чемоданы были закрыты, Нинка выбрала и надела прикид в дорогу и теперь красила свою хорошенькую мордашку, напрочь забыв о существовании Павла, который, сидя на кухне, без особого настроения цедил из стакана недопитую со вчерашнего водку. Тут снова зазвонил телефон. Опять Ленка, обреченно
– Ты почему, сволочь, не отвечаешь? – раздался визгливый голос сестры. – Я тебе со вчерашнего вечера названиваю.
– Ну и что? – невозмутимо спросил Пашка.
– А то, идиот! Отец умер!
Стакан в руке Павла неожиданно разлетелся вдребезги, и он тупо уставился на кровь начавшую капать из пореза.
– Как умер? – глупо переспросил он. – Когда?
– Когда-когда… – презрительно передразнила его Ленка. – Вчера после спектакля. Ушел переодеваться в гримерную, а потом к нему кто-то сунулся, а там уже труп.
…Отец Павла и Ленки Григорий Алексеевич Залесский был популярным в актером театра и кино, народным артистом, служившим много лет в знаменитом московском «Гранде». Его знали и любили целых три поколения зрителей. Современные дедушки и бабушки помнили его еще Иванушкой в фильме «Кащей», потом по череде ролей принципиальных и бесстрашных коммунистов, председателей колхоза, партизан, разведчиков и прочих лубочных героев социалистического реализма. А после перестройки – уже в роли пожилых неподкупных следователей, борющихся с мафией новых русских. И все из-за медального, как у Остапа Бендера, профиля и умного лица. Если и были в его кинокарьере нормальные человеческие фильмы, то только единицы. А вот в театре ему повезло. И он дорожил им куда больше, чем всей кинославой и связанной с ней материальной обеспеченностью. А на старости лет Григорий Залесский из любопытства влез в ток-шоу «Кто вы, люди?» на телевидении, и вдруг выяснилось, что он интересный и умный собеседник с нестандартной точкой зрения на многие будоражащие умы обывателя вопросы, и стал незаменимым его участником. Параллельно подскочила до небес и его популярность.
А еще зрителям, уставшим от льющегося на них из СМИ потока нечистот, омывающих имена «звезд», импонировало в нем то, что про него никогда не рассказывали, как про большинство народных кумиров, скабрезные истории похождений. Он женился на матери Павла и Ленки еще студентом театрального института. И была она, Анастасия Белова, так и не поменявшая девичью фамилию, человеком далеким от театральной богемы, работала вначале воспитательницей, а затем заведовала детским садиком, где они и познакомились. Когда-то давным-давно Григорий пошел забирать дочку своей тогдашней подружки, застрявшей на репетиции, и увидел девушку, которую так и не отпустил от себя до конца жизни. И ни одной из многочисленных и часто очень красивых его партнерш или просто искательниц приключений, как те ни старались, от Залесского ничего не обломилось.
Павел родителей любил и сожалел, что уже много лет его контакт с ними был нарушен. Ему очень не хватало общения с ними. Родители для него были оазисом здравого смысла. Но, к сожалению, они так и не смогли принять его образ жизни. Пока он был помоложе, они еще пытались как-то влиять на него и делали то, что, по дури, делают большинство пап и мам, – навязывали свои представления о правильном образе жизни. Пашка управлению не поддавался, и постепенно между ним и родителями возникло отчуждение. Тем более, что, в отличие от Ленки, внука он им не подарил.
– Нинка! – каким-то тусклым голосом окликнул Павел.
Та с неудовольствием оторвалась от зеркала. Она хотела сказать какую-то колкость, но, увидев Пашкино лицо, прикусила язык.
– Что случилось?
– Ты поедешь на Кипр одна. Папа умер. Я еду к нему.
– Как, когда?
Нинка поняла, что все ее планы на отдых пошли прахом. Ей ведь хотелось поехать с Пашкой, а не просто потусоваться на берегу моря
– Вчера вечером. – Павел сжал кулаки. – Пока я здесь бухал.
– Но ведь ты не мог знать. Зачем себя винить? – попыталась утешить его Нинка. – А если бы ты в этот момент просто разгадывал кроссворд, разве что-нибудь изменилось?