Прощай, Рим!
Шрифт:
— Шшш… Не кипятись, — унимает его Леонид. — Ни одним шагом, ни одним словом нельзя выдавать, что мы что-то затеваем. Наоборот, держитесь тише воды, ниже травы.
— А как все же быть с Никитой?
— Если расскажет, что делал в Тапе без нас, возьмем.
— Так он что угодно наврет, мы-то проверить не можем.
— Это так…
— И чего вы гадаете, как беззубые бабки? Если он из тех, кто может продать, то и рассусоливать нечего, надо взять и придушить, — тем же спокойным и рассудительным тоном сказал Таращенко. — А к тому, что он остался в Тапе, зря
— Как Колесников скажет, так и правильно будет, — отозвался Сажин. То ли он вполне полагался на Леонида, то ли не хотел впутываться в этот спор.
Прошло два дня. Орландо как в воду канул. Зато появился совсем новый человек, в полувоенной одежде. Он слегка прихрамывал и ходил, опираясь на трость. Пробираясь по путям между вагонами, итальянец споткнулся и упал на одно колено. Леонид подоспел — подхватил его, помог встать.
— Вы Леонид Колесников? — спросил итальянец по-русски. — Я Альфредо Грасси. Меня прислал синьор Москателли. Я немного погодя снова заверну сюда, а вы соберите своих как-нибудь в кучку.
Грасси пошел дальше. Судя по всему, этот человек побывал в России с 8-й армией. И по-русски сносно разговаривает, и военную гимнастерку еще не снял… Леонид взялся за самый громоздкий и тяжелый ящик и крикнул на подмогу друзей. Грасси, все так же прихрамывая, приплелся к ним с другой стороны, постоял, покачал головой, словно чему-то удивляясь. Глаз, видать, у него наметанный — быстро прикинул, у кого какой рост и какой размер обуви. Леонид, как бы вспомнив о чем-то, вдруг закричал:
— Никита!
— Он-то зачем? — буркнул Дрожжак.
— В одном взводе воевали. Что будет, то и будет, — махнул рукой Леонид. — Может, Антон прав, зря мы на человека напраслину возводим.
— Доброе у тебя сердце, Колесников…
— Если б все мои грехи на том кончались…
Ящик сняли. Пленные по двое, по трое снова прошли перед Грасси. Итальянец с довольным видом помотал головой и прищелкнул языком: дескать, все, можете расходиться.
На другой день отыскался и Орландо. Он передал Леониду с Сережей план города и компас. Шепнул, что на карте прочерчен маршрут, по которому они должны идти, когда вырвутся из тюрьмы.
Вечером Леонид долго изучал карту, а с утра пораньше опять прокрался на башню. На полдороге придется свернуть в проулок, чтобы не идти по улице, где помещается гестапо. Однако, если в тюрьме тревогу подымут, гестаповцы наперерез могут выскочить. Неужели других путей нет? Наверно нет. Ну, конечно, итальянцам-то виднее… Была не была, отступать уже поздно, но лучше будет, если никто из ребят не узнает об этом заранее. Надо молчать. Вдруг излишне разволнуются, а неуверенность — самый первый враг в бою.
День прошел, другой прошел, а с воли ни слуху ни духу. Что это значит? Конспирация того требует или снова лодка села на мель?.. Нервы напряжены. Чуть тронь, и лопнут, как слишком натянутые струны скрипки. Прошел пятый день… Никого… А думать
Колесников и его друзья тащились на станцию хмурые, низко опустив головы. И… не успели они распрямить сгорбленные спины, как между вагонами увидели Москателли. Пекарь хохотал во все горло, переговариваясь с конвоем. Чуть ли не с каждым из часовых поздоровался за руку, налил из той же пузатой бутыли вина. Малость погрейтесь, дескать. Погода-то премерзкая!..
Затем он вскочил на свою повозку, хотел было уж уехать, но заело заднее колесо. Москателли недовольно поморщился, слез, осмотрел ось, поворчал и направился к немцу. Тот указал на Леонида, самого рослого и крепкого среди пленных. А пекарю того и надо было, он поманил к себе Леонида и заговорил с ним по-итальянски. Потребовался толмач. Леонид подозвал Сережу. Вдвоем они приподняли задок повозки, Москателли покрутил колесо, громко выругался, а потом тихо, но раздельно, заботясь о том, чтобы его правильно поняли, сказал:
— Через два дня у немцев большой праздник. Я с другом привезу им вина и сыру. В тюрьму. Побег в два часа ночи, перед тем, как сменяются часовые. У дома с красной черепицей вас встретит Орландо. Дальше он сам знает… — Москателли опять загорланил: — Порядок! Спасибо! — Помахал немцам: — Чао!..
«Через два дня… В два часа ночи…» У Леонида в глазах потемнело. Чтоб справиться с вихрем чувств, переполнивших сердце, он выкурил сигарету, которую сунул ему пекарь в плату за труд, и размашистым шагом направился к ящикам. Немцы смотрели не столько за тем, как много сделали пленные, сколько требовали, чтобы они шевелились.
«Только бы опять не случилось чего-нибудь непредвиденного, как это бывало в Луге, в Раквере!..»
— Ну как? Когда? — зашептали друзья, когда они снимали очередной ящик.
— Не забудьте припрятать в штанину какую-нибудь железяку, болт там или костыль. И смотрите, чтоб никто не пронюхал.
— А что сказал итальянец?
— Потом…
Когда вернулись в тюрьму, провели инвентаризацию оружия.
Восьмерым удалось что-нибудь да прихватить. Разделили поровну: четыре болта тем, кто пойдет впереди, четыре — арьергарду.
— Пусть каждый еще раз проверит одежду и обувь. Одна плохо пришитая пуговица может все дело погубить. И чтобы в карманах ничего не бренчало.
Леонид сам проверял каждого: одних, когда шли в уборную вместе, других, когда умывались рядом. Скоропадов и Никита лежали совсем в другом конце камеры, в день побега их надо будет переместить поближе. Вдруг заснут, а потащишься будить, могут и соседи почуять, в чем дело.
— После отбоя, когда рядом все заснут, переберитесь ко мне, — сказал он товарищам. — Кое-кто пусть пожалуется на озноб и ложится не раздеваясь. Нас четырнадцать человек, пусть каждый подберет себе напарника и сообщит мне. Если что, умри, но друга не бросай. И как бы ни повернулось дело, насчет итальянцев ни-ни.