Прощание
Шрифт:
– Чаю, благодарю, сир.
– Чаю. Покрепче. Мне кофе, тоже покрепче, и шоколад для Лисандра, послаще.
Каждое новое распоряжение Мадам Доре встречала растерянным жестом в адрес Сигмунда, следовавшего за ней как тень.
– Хлеба, – продолжал Тибо, – сливочного масла, джемов, сыра, паштетов и жаркого.
– Паштетов, сир?! Жаркого? Сыра?
– Сырную тарелку. Козьего, коровьего хорошей зрелости и с голубой плесенью.
– Но… ваше величество… у нас же пайки?
Тибо двинулся на нее, грозя пальцем. Задыхаясь от зловония, она зажала нос рукой. И отступила к гардинам, будто надеялась сбежать через
– Пайки, ну-ну! Я из верных источников знаю, как вы здесь пируете! Лучше, чем при дворе.
– Но, сир, на что ваше величество намекает?
– Представьте себе, госпожа Доре, я знаю ваше меню так, будто сам только что побывал у вас в желудке.
Госпожа Доре вжалась в занавеску: дальше отступать было некуда.
– Но… но… но…
– Вы питаетесь хорошо, очень хорошо, ненормально хорошо. Мясо в изобилии, очевидно, плоды браконьерства, и… – он вытащил из волос хвост креветки, – контрабандные морепродукты, запрещенные королевским указом из-за опасности заражения, опасности известной и неоспоримой.
Мадам Доре, белая как мел, беззвучно шевелила губами.
– Вы арестованы. Советую вам слушаться моих распоряжений. Так что чистое белье, да поживее.
– Но, сир, моя дочь как раз поехала в лучшие лавки…
– Ваша дочь, госпожа Доре, не вернется.
Госпожа Доре в растерянности завертела головой, словно почувствовала необходимость ввинтить ее на место.
– Ваша дочь сбежала, едва завидев меня, по очень серьезной причине, о которой вы делаете вид, будто ничего не знаете.
Голова госпожи Доре вновь задвигалась, и на лице отразилось явное недоумение. На сей раз она, по-видимому, действительно не понимала, о чем говорит король. Она ничего не знает о Жакаре? Как такой опасный гость мог проскочить незамеченным у нее под носом? Тибо начал сомневаться в собственной теории. Конечно, они нашли туннель, который связывает северное крыло дворца и колодец усадьбы. Но есть ли у них доказательства, что Жакар им воспользовался? Нет. Они нашли два рыжих волоса и след духов. Доказывает ли это, что Виктория – его любовница? Тоже нет.
В комнату вошел господин Доре. Он вечно не поспевал за событиями и застал всех в неловком молчании: жену в смущении, короля в ярости. Он перевел выдающийся подбородок с одного на другую и довольно сообщил:
– Лошадь ждет вас, ваше величество.
– Пусть ждет и дальше.
– Как? Сир?
– Господин Доре, скажите мне правду. Что вы знаете о связях вашей дочери?
Подбородок гордо поднялся:
– Она знается лишь с лучшими, почтеннейший сир. Сливки Ис.
– Ну а кроме? Может, есть кто-то особенный?
– Что вы имеете в виду, ваше величество?
– Я имею в виду мужчину.
– М-м-м?..
– Мужчину, да.
Подбородок задрожал. Госпожа Доре заломила пухлые руки. Сигмунд внес ванну. Тибо продолжил:
– У меня есть серьезные основания полагать, что Виктория в близких отношениях кое с кем крайне нежелательным.
Госпожа Доре разрыдалась, господин Доре попросил короля объясниться. Гийом безучастно наблюдал за сценой краем глаза. Лисандр продолжал дрожать. Сигмунд постарался незаметно исчезнуть.
– Я хочу осмотреть ее комнату, – решил Тибо.
– Но комната юной девушки… – пролепетала госпожа Доре.
– НЕМЕДЛЕННО!
Доре против воли повели Тибо в полузаброшенное крыло по коридору,
Через несколько минут король, перешагнув обломки, вступил в педантично убранную комнату в пастельно-зеленых тонах с нарисованными на потолке облаками. У окна стоял столик на витых ножках, на нем – чайник, сборник стихов, чашка и сложенный веер. Вокруг круглого ковра – три кресла в цветочек, с подушками и разномастными подставками под ноги. В углу – секретер с почтовой бумагой, изящными перьями и чернильницей дутого стекла, и над всем этим – старинная гравюра, изображающая колизей в Негодии. Рядом скромный книжный шкаф: все книги в темно-синих кожаных переплетах с серебряными буквами на корешках. Все расставлено художественно: плавные изгибы колизея перекликаются с округлостью гусиных перьев, прямоугольники почтовой бумаги – с прямоугольниками промокашки в бюваре, которым вторят стекла книжного шкафа. Можно было подумать, что за этим секретером никто никогда не брался за перо, если бы не пятнышки от чернил слева и капли воска справа, – но даже и те легли симметрично.
За сиреневой портьерой – спальня: гораздо меньше, но такая же ангельская. Кровать с газовой занавеской, белоснежная кружевная салфетка на прикроватной тумбочке, туалетный столик с овальным зеркалом, керамический умывальник, украшенный букетами цветов, большой шкаф с росписью в виде переплетенных древесных крон. Из дверцы его торчал ключ с шелковой кисточкой, из кисточки торчала сплетенная из шнурков косичка, а на конце косички висел гладкий нефритовый брелок.
Тибо, сбитый с толку этой спальней примерной девочки, направился прямо к шкафу.
– Не-е-ет! – пискнула госпожа Доре, и Тибо ускорил шаг.
Он доставал платье за платьем, юбки, кринолины, мантии, накидки и меха, туфли-лодочки, чулки, сапожки, охотничьи сапоги, зонтики от солнца и семнадцать шляпных коробок, которые одну за другой швырнул на пол. Он выдвинул ящик, потом второй, стал рыться в корсетах, подвязках, лентах и нижнем белье самой тонкой выделки. Сколько угодно доказательств злоупотреблений Доре, но ни следа Жакара или его пса. Ни единого волоска.
В поисках «Нежной голубки» он разрушил стройный ряд флакончиков на туалетном столике, расставленных по росту, перебрал расчески, пудреницы, гребни, жемчуга. Ничего. Тогда он зарылся носом в несколько ее платьев, но его подводила собственная вонь: хуже, чем в самые скверные дни на «Изабелле». Его исцарапанный до крови, измазанный нечистотами голый торс, его липкие волосы плохо сочетались со здешней обстановкой. Он подошел к госпоже Доре вплотную.
– Она пользуется духами?
– Да… Кажется, да. Ну, я так думаю, сир. Возможно.
– Знаете какими?
– Нет, сир. Она едва говорит со мной. А что?
Тибо, не ответив, в ярости вышел из комнаты, на ходу увлекая за плечо капитана, наблюдавшего за всем через выломанную дверь. В гостиной камин полыхал невиданным пламенем, а Лисандр сидел в ванне и уплетал профитроли. Тибо рухнул в кресло и взглянул на часы. Видимо, механизм заклинило от помоев, воды и пыли: стрелки встали намертво.