Прощальные слова

Райан Шери Дж.

Папе удалось поднять руку и прижать ее к груди, одновременно прилагая все свои силы, чтобы проглотить огромный комок у него в горле.

— Его перевезли, — выдавил он срывающимся от волнения голосом. — Якоба забрали две недели назад, но я не знаю, куда.

При всем многообразии причин, по которым нацисты могли нас перемещать, я не могла предположить, почему они забрали Якоба. Конечно, он наверняка много работал. Он всегда был трудолюбив, как и папа.

— Почему они его забрали? — я опустила карандаш на бумагу, делая вид, что веду запись.

Папа

посмотрел на грязь и неодобрительно покачал головой.

— О, Амелия, ты же знаешь Якоба. Он пытался сбежать.

— Сбежать? — с недоверием переспросила я.

— Не волнуйся, Амелия, — попытался успокоить меня папа.

— Куда он собирался бежать? — я почувствовала боль в теле, задаваясь вопросом, о чем мог думать Якоб. — Почему он тебя бросил?

Папа снова с трудом поднял руку, потянулся ко мне, словно собираясь заправить мои волосы за ухо, как он всегда делал, когда пытался меня успокоить, но посмотрев вокруг, он опустил руку.

— Амелия, — выдохнул он.

— Почему, папа? — если бы у меня осталась способность плакать, слезы обязательно бы появились, но я упорно старалась отгородиться от этой формы эмоций. Я не хотела плакать. Для меня это означало бы поражение перед нацистами и Гитлером.

— Он хотел найти тебя, — произнес папа.

Я закрыла рот рукой, чтобы не выдать себя звуками.

— Как ты думаешь, с ним все в порядке?

Папа отвернулся от меня и посмотрел на грязь.

— Не знаю, Амелия. Я старался сохранять позитивный настрой, но невозможно не думать о худшем — эти люди не ценят жизнь. Боюсь, они убили твоего брата так же, как и твою мать.

Я попыталась переключиться на свои бумаги, но у меня вдруг не получилось написать имя папы по прямой линии.

— Чем ты болен? — спросила я его с отчаянием, которое чувствовала.

— Не знаю, — ответил он. — Я кашляю и меня рвет уже три дня, голова болит, и, кажется, высокая температура. — Я положила тыльную сторону ладони ему на лоб, чувствуя, как от его кожи к моей передается тепло. У него определенно был жар, и я слышала хрипы, исходящие из его легких, когда он вдыхал.

— Папа, они перевозят всех больных, — тихо проговорила я ему.

— Знаю, но не представляю, что еще можно сделать, Амелия.

Я наклонилась поближе, чтобы убедиться, что никто больше меня не слышит.

— В административном здании есть кладовка. Она находится сзади. Тебе нужно пробраться туда во время очередной смены, возможно, через два часа или около того. Как только окажешься внутри, поверни налево, это будет вторая дверь справа. Сейчас ею не пользуются, и там ты будешь в безопасности, пока я не приду к тебе. Я принесу антибиотики сегодня вечером.

— Амелия, нет, из-за этого тебя могут убить, — возразил он тем же тихим, но твердым голосом, что и я.

— Ты можешь умереть, — напомнила я ему.

— Я не могу позволить тебе сделать это, — возразил он. — Я уже видел, как умирала твоя мама и никак не могу позволить тебе так рисковать.

— Папа, не

оставляй меня. Пожалуйста, ты — единственный, кто остался у меня, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти тебя, как ты делал это для меня всю мою жизнь. Пожалуйста, папа. — Если умоляющий взгляд в моих глазах не говорил достаточно громко, я знала, что нашей общей боли хватит, чтобы заставить его принять мое предложение.

— Нет никакого спасения, — сказал он, качая головой. — Я целый день пихаю тела в крематорий, одно за другим. Мы все здесь умрем. Они морят нас голодом и делают так, чтобы мы становились восприимчивыми к болезням.

Слышать правду — это совсем другое, чем ее видеть. Слова папы словно пролили свет на то, что я уже понимала, но боялась признать.

— Я понимаю, просто хочу, чтобы ты оставался со мной как можно дольше… Я сделаю все, что потребуется, папа. Это самое малое, что могу сделать как твоя дочь.

— Извините, — крикнула женщина, стоявшая в нескольких шагах позади папы. — Остальные ждут здесь уже очень давно. Когда до нас дойдет очередь? У моей дочери жар, и нам нужна помощь. — Я посмотрела мимо папы, заметив мать и ребенка. Глаза маленькой девочки были полузакрыты и опухли. Волосы туго заплетены на голове, по бокам лица виднелись вены. Малышка прислонилась всем своим весом к ногам матери, крепко ее обнимая. До глубины души меня потрясло осознание того, что ждет в будущем и эту мать, и ее милую дочку. И сейчас я не могла понять, почему столько невинных жизней оказались в этом ужасе?

Папа тяжело сглотнул, возвращая мое внимание к себе, и что-то тихо пробормотал про себя… кажется, молитву.

— Так ты думаешь, это просто простуда? — спросил он громко.

— Да, — ответила я.

— Спасибо, — сказал папа, выходя из очереди.

Весь оставшийся день мне трудно было думать о чем-то другом. Папа сильно болен, мне было страшно, что антибиотики уже не помогут, но я должна его спасти, просто обязана.

Очередь продолжала расти весь день и, как обычно, казалась бесконечной. Все то, что случилось с папой, стремительно распространялось по мужским баракам. Многие из мужчин выглядели так же, как он. В то время я еще не знала, что в маленьком тесном помещении без кроватей живут сотни мужчин. Для сна они были вынуждены использовать спины и плечи друг друга, чтобы хоть как-то устроиться в помещении. Понимание, насколько все ужасно, не поддавалось осмыслению.

Когда я огибала часть очереди за соседним бараком, кто-то схватил меня за запястье и оттащил в сторону. Не в первый раз меня тянули в сторону в этом месте. Это происходило почти ежедневно. Я не сопротивлялась, хотя, возможно, стоило бы.

Иногда Чарли уводил меня в небольшой, выложенный камнем туннель, который казался заброшенным, так как я не допускала, чтобы он примыкал к тем частям лагеря, куда евреев не пускали. Там еще имелось большое углубление, скрытое в тени внутренней стены, где человек мог спрятаться днем и не быть замеченным.