Прорыв из Хуфры
Шрифт:
— Нет, не трогай его.
Ее власть над ним была так велика, что он сразу подчинился, а она подошла к сервировочному столику на колесиках и налила солидную порцию джина в чистый бокал.
— Отлично, дорогой, ну и что? Вам придется все это доказать.
— О, я согласен. Но, может быть, это вовсе не главное. Есть еще одно, что мне не терпится узнать, подводя итог нашей печальной одиссеи. Как все случилось, Лилли? Как вы сошлись с Талебом?
— Он приехал сюда, к воротам, и попросил принять его. Это случилось в ту же ночь, когда вы привезли
— И вы выслушали его?
— Он предложил мне двести тысяч долларов, если я помогу ему.
— И вы согласились? — Я полагал, что мое изумление ясно показывало, что я чего-то не понимаю. — Да что вы, Лилли! Вы за одну картину получали гораздо больше.
— Мне нравится, что вы использовали прошедшее время. Если хотите знать правду, я по уши в долгах. Все, чем я владею в Штатах, под арестом из-за неуплаты налогов, а последняя картина, в которой я играла — эта итальянская канючка, — окончательно провалилась. Я не имела ни одного доллара от этого дела, а участие в прибылях ничего не дало.
— А предложение студии MGM?
— Они показали мне на дверь, только и всего. — Она покачала головой и спокойно констатировала: — Со мной покончено. Все в прошлом.
— Как говорят в фильмах…
Она перебила меня, сказав очень тихо:
— Что, черт побери, вам надо, в конце концов?
— Вы… вы старая самовлюбленная сучка. Знаете, в чем ваша беда? Вы так долго играли свои роли, что совсем перестали понимать, что такое реальная жизнь.
Вот теперь я ее разозлил, больше того, она была разъярена.
— Заткните свой поганый рот и убирайтесь отсюда! Что я, хуже вас и вашего Тэрка? Вы же собирались обчистить это глупое дитя до нитки или вы посмеете отрицать это?
— Тэрк, сестра Клер, Талеб — все мертвы, Лилли. Вот это и есть реальность. Все свершилось. На этот раз это совсем не похоже на прогон какого-то вашего старого фильма. Когда тюремщик закроет за вами дверь, это тоже будет реальность, и вы от нее не сможете так просто избавиться.
— Карло! — взвизгнула она. Как только он шевельнулся, я быстро повернулся к нему и выхватил пистолет из-под повязки.
— Оставайся на месте!
Он приготовился к прыжку, напружинив громадные руки, но тут из кустов вышел лейтенант Кордова. Он даже не дал себе труда вытащить оружие, а просто стоял, положив руки на бедра.
— Я посоветовал бы вам послушаться того совета, который вам дали, мой друг, — спокойно сказал он, а потом вынул свисток и свистнул.
Я сказал Лилли:
— Боюсь, что он приехал со мной, в моем джипе. Разве не так все было в том старом фильме, в котором вы снимались лет пятнадцать назад?
Карло молча бросился на меня. Я очень устал, но не настолько, чтобы не сделать быстрого шага в сторону; он перелетел через балюстраду и рухнул вниз, на скалы.
Она держалась невозмутимо до тех пор, пока по гравийной дорожке не подъехал и не остановился полицейский автомобиль,
— Джек, дорогой, что же мне теперь делать?
— Да ничего особенного. Вам придется подняться на место для дачи скандальных свидетельских показаний в суде, но вы будете в черном и понравитесь испанцам, которые всегда снисходительны к женщинам.
— Вы подонок, — завизжала она.
— Пара лет, может быть, меньше, и вы опять появитесь на экране, и даже не догадаетесь, почему к вам вернулась слава. Но вы снова станете знаменитой.
Она попыталась наброситься на меня и выцарапать глаза, осыпая меня самой нецензурной бранью, какую только можно себе представить. Кордова с тремя полицейскими еле справились с ней. Она все еще вопила, когда я сел в джип и уехал прочь.
В небольшой церкви на окраине города Ивиса над морем было тихо, и только свечи мерцали перед алтарем. Гроб стоял на возвышении, и в нем лежала Клер Бувье с закрытыми глазами и сложенными на груди руками. Они снова облачили ее в монашеское одеяние. Она выглядела совершенно умиротворенной. Статуя Святой Девы из Тизи-Бену поблескивала на столике у ее изголовья. У гроба горели свечи, и шестеро монахинь из ордена сестер милосердия бодрствовали, опустившись в молитве на колени у ограждения алтаря.
Я немного постоял, глядя на нее. Как я сказал, она выглядела очень умиротворенной, и я вспомнил ту залитую солнечным светом оливковую рощу, где она рассказала мне свою историю, но тут же подумал и о другом. Она была полностью лишена сентиментальности и никогда не смогла бы представить меня скорбящим вот так, как сейчас.
Я хотел уже уходить, когда из ризницы поспешно вышел священник. Он подошел к алтарю, задержался на мгновение, а потом приблизился ко мне.
— Мистер Нельсон? — спросил он с сильным ирландским акцентом. Судя по всему, он был из Белфаста.
— Совершенно верно.
— Я так и думал. Мне говорили о вас в госпитале. — Он протянул руку. — Монсеньор Кетэл О'Брайен. Они доставили меня самолетом из Барселоны сегодня утром. Я служу в Ватикане. — Он понравился мне, и не по какой-то отвлеченной причине, а потому, что очень напоминал боксера-легковеса, да и нос у него был сломан не менее двух раз. Он положил руку на голову Святой Девы из Тизи-Бену, и его лицо просветлело. — Разве это не самая прекрасная вещь, которую вы когда-нибудь видели, мистер Нельсон? Замечательный памятник нашей веры.
— На самом деле он сделан знаменитым сарацинским серебряных дел мастером Амором Халифом в одиннадцатом веке, — сказал я.
— А почему бы и нет, — возразил он. — В последний раз, когда я перестраивал здание церкви, мы пригласили еврейского архитектора. — Он вынул руку из кармана. — Вот, у меня есть кое-что для вас. Сестра Клер хотела, чтобы это стало вашим.
Я узнал медальон святого Мартина де Поррес на серебряной цепочке.
— Вы хотите сказать, что видели ее до того, как она умерла?