Пророчество любви
Шрифт:
— Мне о многом надо подумать, — угрюмо сказал он.
— Вот как? Ты не можешь думать, когда Алана рядом?
Сжав в пальцах кубок, Меррик пристально посмотрел на сестру. Она просто смеялась над ним, усугубляя недовольство!
— Почему ты смеешься? Я тебе кажусь смешным?
— Смешным мне кажется, что такой сильный и смелый рыцарь, как ты, потерял покой из-за красивой саксонской девушки.
Он фыркнул:
— Может быть, она и красавица, сестра, но уже не девушка!
— Благодаря твоим стараниям, брат. Желваки заходили на
— И вовсе я не потерял покой! Просто у меня… много чего на уме, и буду тебе благодарен, если ты оставишь меня в покое.
Улыбка растаяла на губах Женевьевы, и она заявила напрямик:
— Женись на ней, Меррик.
Глаза лорда сверкнули, но он ничего не ответил, уставившись на сестру грозным взглядом.
Мягкие линии рта Женевьевы стали жесткими, лицо приняло строгое выражение.
— Почему ты не задумывался об этом раньше?
— Я не говорил, что не задумывался!
— Ты станешь отцом прежде чем мужем! Разве это тебя не беспокоит? Меррик выругался.
— Женевьева! Снова ты вмешиваешься, куда не следует!
— А ты мешкаешь, когда нельзя уже тянуть время! — резко ответила она. — Тебе мало, что соотечественники окрестили Алану ведьмой? Они еще должны называть ее и распутницей? Должны обзывать шлюхой?
Кулак Меррика обрушился на стол, эль выплеснулся из кружки, высоко взметнув брызги.
— Она не распутница и не шлюха! — взорвался рыцарь. — И я убью любого, кто осмелится так ее назвать!
Женевьева не сводила с него глаз.
— Скажи мне, брат, — неожиданно сказала она. — Оказалась ли Алана не только в твоей постели, но и в сердце?
Лицо Меррика стало задумчивым. Затаив дыхание, Женевьева продолжала бередить раны:
А что насчет ребенка, Меррик? Признаешь ли ты его своим?
— Да! — Меррик пришел в ярость: как сестра могла подумать иное! — Признаю, признаю. Во имя Господа, уже признал!
Женевьева одобрительно кивнула.
— Если ты хочешь, чтобы остальные относились к Алане как травной, — спокойно заметила она, — то, в первую очередь, сам должен так относиться к ней. Да, ее мать была крестьянкой, но Алана в то же время и дочь лорда. К тому же она горда не менее, чем ты, брат.
Меррик устремил взгляд к небесам.
— О, Боже мой, — пробормотал он, — ты думаешь, мне это неизвестно?
Женевьева не стала обращать внимание на его возведенные к небесам глаза.
— Ты поступишь со своим сыном или дочерью так же, как Кервейн поступил с Аланой? — спросила она.
«Я рожу бастарда».
На лице Меррика отразилось волнение. Он молчал. Нет, подумал рыцарь, он не может так поступить. Он так не поступит. «Я рожу бастарда».
Меррик хотел, чтобы его сын вырос в Бринвальде и занял в обществе надлежащее место. Женевьева права. Нельзя допустить, чтобы его дитя всю жизнь было… отверженным.
Что-то перевернулось в душе Меррика. Обстоятельства рождения Аланы не зависели от нее самой, а она страдает до сих пор… Недавно он наблюдал, как в один из вечеров
Решимость овладела Мерриком. Во имя Господа, саксонка принадлежит ему! Ему одному. И навеки!
— Твой ребенок растет пока в утробе матери, но, увы, он вполне может стать взрослым, пока ты соберешься взять Алану в жены, — Женевьева усмехнулась, — и тогда, милорд, она может и не возжелать выйти за тебя!
Дама поколебалась, прежде чем добавить спокойным тоном:
— Алана ничего мне не говорила, Меррик, но, может быть, и вправду она раньше ненавидела тебя, зато теперь ненависти нет, это уж я знаю точно. И если мы, норманны, собираемся и в дальнейшем оставаться в Англии и хотим соединить свою жизнь с этой страной, то должны соединиться и с людьми, живущими на этих землях, — она наклонилась и поцеловала брата в лоб, выражение лица у нее смягчилось. — Больше ничего не стану говорить и, как ты и просил, оставлю тебя в покое, чтобы в одиночестве ты смог все обдумать.
Меррик остался за столом, хотя, по правде говоря, не над чем было тут и голову ломать.
Сам он думал об Алане гораздо лучше, чем окружающие. Но справедливо ли судил о ней? За одним вопросом следовал другой. Будь она урожденной леди, посмел бы он обращаться с нею так, как обращался? Меррик не знал. Да поможет ему Бог, но он не знал. Женевьева, наверное, права, он не лучше тех, кто так сурово судит об Алане.
Но отослать ее от себя он в любом случае не мог. Меррик просто не мог представить себе свою жизнь без Аланы. Да, нередко она вызывала его гнев, но и приносила невыразимое счастье, какого он никогда не знал прежде… и никогда уже не узнает.
Ему нужно ее доверие, понял он. Любовь. Сердце… А его сердцем она уже давно завладела.
И не к чему больше спрашивать себя, что же делать!
На следующее утро Алана проснулась поздно. Она услышала, как открылись ставни, и яркий солнечный свет залил комнату, омыв все вокруг золотистым сиянием.
Алана увидела Женевьеву. Заметив, что Алана проснулась, она хлопнула в ладоши.
— Вставай! — строго приказала она. — Давай поторопись, ванна для тебя уже готова.
Алана удивленно оперлась на локоть. Не в привычках Женевьевы было будить ее по утрам, и уж тем более заботиться о купании.
Женевьева наливала в воду щедрой рукой масло из маленького кувшинчика. Сладкий запах розы шел от дымящейся воды.
— Ну вот, готово! — произнесла Женевьева. — Пахнет божественно, правда? Я обожаю этот аромат, а ты? Запах роз — мой любимый!
Алана нахмурилась. Она следила глазами за сестрой Меррика, которая порхала по комнате. Неужто случилось что-то особенное? Или просто у норманнки веселое настроение и нечему тут придавать большое значение?