Пророчество любви
Шрифт:
— Мне не следовало бросать тебе те необдуманные слова, которые сорвались у меня с языка… Ребенок, конечно, мой, — отрывисто признал Меррик. — Я был в гневе. Ты умеешь вынуждать меня сердиться.
— Вынуждать? Да я ни слова не сказала! — к ужасу Аланы голос у нее предательски задрожал. — И я не понимаю, почему ты сердился. Едва ли в том моя вина!
— Я и не сказал, что вина твоя. Но мне интересно знать, саксонка… ты рада, что носишь мое дитя?
Скулы Меррика были крепко сжаты, выдавая волнение. Вдруг невыносимым показалось ей напряжение
Маска ледяной холодности спала. Алана с неприязнью в голосе ответила:
— Мне следовало бы знать, что ты едва ли будешь рад ребенку.
Меррик помолчал, затем резко приказал:
— Ложись спать. Поговорим об этом завтра. Он повернулся к ней спиной.
— Алану не потребовалось упрашивать. Она быстро сбросила одежду и в одной рубашке юркнула в постель. Натянув на себя меховое одеяло, Алана взглянула на Меррика. Он стоял перед очагом, заложив руки за спину, в напряженной позе.
Проходило время. Только потрескивание огня нарушало тишину. Не в силах вынести ужасное молчание, Алана отодвинулась на край кровати и свернулась клубочком. Никогда прежде она не чувствовала себя такой несчастной.
Алана расслышала: он стал раздеваться, бросая одежду на пол. Меррик задул свечу и лег рядом с нею. Алана закрыла глаза и притворилась спящей.
Но сон бежал от нее в эту ночь. Алана не знала, долго ли пролежала она вот так, в безмолвии темноты. Они находились друг от друга на расстоянии вытянутой руки, и расстояние это казалось огромным. Он не прикасался к ней, и… ей вдруг захотелось, чтобы он прикоснулся, захотелось почувствовать крепкие объятия сильных рук и как ровно и гулко бьется в мощной груди сердце.
Отчаяние переполнило душу. Что же с ней происходит? Не более часа тому назад она клялась, что его ненавидит, и верила в это всем своим существом. Теперь же единственное, чего она жаждала, так это взять назад слова и притвориться, что ничего не произошло. Но это было уже невозможно! Тишина нависла над ними и давила все сильнее.
Меррик вел себя именно так, как она того и опасалась. Он пришел в ярость, узнав о ребенке. Отчаяние терзало ей сердце и так давило на грудь, что она едва дышала. Горло сжалось, когда Алана попыталась удержать слезы, но, думая, что Меррик спит, она не стала заглушать короткое всхлипывание.
Лорд быстро повернул голову. Он приподнялся на локте, чтобы взглянуть на саксонку. Она лежала, свернувшись в клубочек и прижав к груди маленький кулачок. В ее позе было что-то очень трогательное — воплощение обиды и страдания, незащищенности и душевной боли. Меррик не смог остаться равнодушным.
Она вздрогнула, когда он прикоснулся к ее плечу. Меррик отвел прядь волос с лица Аланы, освещаемого огнем очага.
— Что такое, саксонка? Почему ты плачешь? Не заболела ли ты?
Алана покачала головой, но, увы, слезы полились ручьем. Ни на что не обращая внимания, Меррик повернул ее к себе.
— Скажи мне, — потребовал Меррик, — почему ты плачешь?
Из груди Аланы вырвалось сдавленное рыдание, неожиданно все переживания хлынули безудержным потоком:
— Ты думаешь, что я сговорилась с разбойниками, но клянусь, я тут ни при чем… Потом ты спросил, рада ли я… А я… по правде говоря, я… не знаю, что чувствую! Но ты недоволен, ты сердишься…
— Если я и недоволен, саксонка, то лишь тем, что узнал о твоей беременности от своей сестры, хотя должен был услышать эту новость раньше нее и от тебя самой! Почему ты мне не сказала?
Он был спокоен, но в голосе слышалось, как и прежде, раздражение. Алана заговорила, с трудом подыскивая слова, и вдруг почему-то почувствовала себя виноватой.
— Я поняла это только сегодня утром… вернее, Женевьева догадалась, — она заколебалась и продолжила надломленным голосом: — Я… я понимаю… конечно… больше я не нужна тебе… и мой ребенок тебе тоже не нужен…
Она не успела договорить, он перебил ее:
— Ты забываешь, что твой ребенок и мой тоже. Наш ребенок. И ты ошибаешься, полагая, что больше не нужна мне.
Алана изо всех сил старалась сдержать слезы.
— Тебе нужна была… шлюха… а ребенок, кажется, не был нужен…
Меррик сжал зубы. Его пальцы соскользнули с ее подбородка. Он мрачно нахмурился.
— Ты не шлюха, саксонка!
Она задрожала, ощущая на себе его пронизывающий взгляд, острый, как кончик ножа.
— Я… я буду тебе обузой… и скоро надоем, — она не смогла скрыть предательский надлом голоса, — …и мой ребенок будет тебе обузой…
— Обузой! Во имя всего святого… не думаешь же ты, что я отошлю тебя из замка? — Меррик с досадой выругался. — Ты ведь так подумала, да?
Она опустила голову. Он был прав, именно эта мысль мучила ее весь день.
— Я не отошлю, саксонка. Не отпущу от себя. А теперь… иди ко мне!
Голос у него был жестким, но руки оказались нежными. Меррик молча, без единого слова, прижал ее за спину к своей обнаженной груди. Загорелая рука обхватила округлое бедро, и снова между ними воцарилось молчание, но на этот раз оно не было тягостным. Алана слегка вздрогнула. Меррик еще крепче прижал ее к себе.
— Ты плохо себя чувствовала последнее время? — прошептал он.
— Иногда, по утрам, — призналась Алана. — Очень глупо было с моей стороны не догадаться.
Может быть, то была не глупость, подумал Меррик, а страх… страх перед правдой, но эту мысль он оставил при себе.
Они вновь замолчали. Меррик поморщился, пытаясь разобраться в противоречивых чувствах. Близость саксонки возбуждала его неимоверно. Он испытывал острое желание опрокинуть ее на спину, сорвать рубашку и заставить забыть обо всем, кроме страсти, которая соединила бы их в неистовом объятии. Но Меррик не сделал этого, потому что Алана носила в своем чреве ребенка.