Пророчество любви
Шрифт:
Женевьева закончила смазывать раны. Вскоре принесли поднос с едой. Женевьева развернула полотняную салфетку и разложила ее у Аланы на коленях.
— Меррик, вероятно, очень на меня сердит, — прошептала Алана.
— Сердит? — Женевьева передала ей чашку с благоухающим жарким и деревянную ложку. — Разумеется, он не хотел покидать свою спальню и твое ложе, но я решила, что его присутствие излишне, — Женевьева сдержала улыбку, заметив удивленное выражение лица девушки, — и увы, — небрежно добавила она, — кажется, ты тоже так считала. По крайней мере, ты
Сердце Аланы вновь дрогнуло. Теперь ясно, что именно могло рассердить Меррика.
— Но мой брат — большой упрямец. Я даже опасалась, он не подчинится приказу герцога срочно прибыть в Лондон, когда прискакал от герцога гонец. Меррик очень беспокоился о тебе. Однако я уверила его, что опасности никакой нет, и он уехал.
Алана опустила глаза. Женевьева ошибалась. Ведь на самом деле Меррик презирал ее так же, как и она презирала его!
— Он снова уехал в Лондон?
Боже праведный, что с нею случилось? Ее голос прозвучал разочарованно! Женевьева кивнула. Алана облизнула губы.
— Почему вы не боитесь меня? — спокойно спросила девушка. — Остальные думают, что я ведьма: и мои односельчане, и ваши люди.
— Ты такая же ведьма, как и я, — невозмутимо ответила Женевьева.
Алана выглядела озадаченной.
— Но я саксонка!
— А я норманнка, — ровным голосом заявила Женевьева. — Ты не можешь ненавидеть меня за то, что родилась я в Нормандии, как и я тебя за то, что родилась ты в Бринвальде.
Алана не была готова к подобной прямоте. Она только покачала головой: с этой женщиной можно быть искренней!
— Я ненавижу норманнов, и вашего брата в том числе. Они причинили много горя саксам. И все-таки… — торопливо добавила она, — … вы не принимали участия в завоевании, — девушка помолчала. — Нет, не принимали, — медленно проговорила она. — Мне не за что вас ненавидеть, Женевьева.
Сестре Меррика понравился ее ответ. Алана поняла это по тому, как женщина вдруг улыбнулась, ее глаза потеплели, став ярко-голубыми. В этот момент Алана решила, что Женевьева обладает не только внешней, но и душевной красотой,
— Я тоже не вижу причин, почему мы должны стать врагами. Мне это было бы не по душе, ведь если бы не ты, мой сын, возможно, не выжил бы. — Женевьева задумалась. — Иногда я сожалею, что Симон решил стать рыцарем, как его отец и; дядья. Но я знаю, что, несмотря на мои советы, он все равно не прислушался бы к зову церкви.
Милое лицо Женевьевы стало печальным. Она вздохнула.
— В то время как мужчины отправляются на войну, женщины остаются дома, чтобы следить за хозяйством и поддерживать огонь в очаге, и я искренне верю: все женщины схожи в своих надеждах и опасениях. Любовь, которую они питают к своим близким, неизменна. Но мужчины… ах, их привязанности часто меняются! Но, впрочем, хватит о мужчинах. Ты должна поесть, Алана, — продолжала она неожиданно строго. — Тебе нужно поправиться и набраться сил.
Алана повиновалась. Еще не кончив трапезу, она поняла, насколько же была голодна. Женевьева забрала пустую чашку, одобрительно
— Умоляю, простите меня, — прошептала она со смущенной улыбкой. — Я не хочу показаться невоспитанной, право же, но…
— О, нет нужды извиняться, — Женевьева уже натянула одеяло ей до подбородка. — Сон — лучший лекарь.
Алана удивленно взглянула на нее.
— Как странно, что вы это сказали, — медленно произнесла девушка. — Моя мать часто говаривала то же самое.
— Ну, тогда, думаю, мы с твоей матерью подружились бы. Подружимся мы и с тобой, — Женевьева сжала пальцы Аланы и вскоре оставила ее одну.
Как ни была утомлена Алана, заснуть сразу она не смогла. Женевьева была совсем не такой, как девушка себе ее представляла, хотя, по правде говоря, сама не знала, чего ожидала от сестры Меррика. Спокойствие и умиротворяющая сдержанность этой женщины не могли не найти отклика в душе Аланы. В самом деле, ее мать так же держала себя, что помогало ей завоевать доверие тех, кого она лечила. Странно, но Алана чувствовала свою какую-то таинственную связь с Женевьевой и обнаружила, что подавить новое ощущение она не в силах.
На следующий день Женевьева объявила, что Алана достаточно поправилась, чтобы одеться и погулять по замку.
— Где твоя одежда? — поинтересовалась она. Девушка вспыхнула.
— Меррик сжег мою одежду, — призналась она, чувствуя себя в высшей степени неловко.
У нее было странное чувство, что Женевьеве известно об их с Мерриком отношениях, хотя не было сказано ни слова.
— Меррик дал мне поносить вашу одежду, но, боюсь, она изорвалась, когда… — девушка замолчала.
Впрочем, можно было и не продолжать, и так все было ясно.
— Ладно, это неважно. Я подберу тебе что-нибудь другое. У меня много одежды, некоторые платья я уже давно не ношу. Кое-что я уже отдала твоей сестре. Признаюсь, мне стало стыдно, когда она рассказала, что лишилась своих нарядов.
— Сибил? — Алана удивленно вскинула глаза.
— Да, Сибил. Меррик забрал ее из кухни, и теперь она прислуживает мне. — Женевьева улыбалась, как бы говоря: «Видишь? Мой брат умеет быть великодушным!»
Алана сдержанно улыбнулась Женевьеве.
— Спасибо, — прошептала она. — Обещаю, я найду возможность отблагодарить вас…
Женевьева не позволила ей продолжать, взяв ее руки в свои.
— Не надо больше слов, Алана. Ты спасла жизнь моему сыну, и я перед тобой в вечном долгу.
Первое время Женевьева оставалась в замке. В тех редких случаях, когда она куда-то выходила, ее сопровождали либо Сибил, либо Алана. Никто не говорил ни слова, но при виде Аланы многие останавливались — и норманны, и саксы, — бросая взгляды, полные осуждения.
Однажды ее охватило желание самой посмотреть на разрушения в часовне. Девушка прежде убедилась, что в часовне никого нет. Если бы тут оказался отец Эдгар, она не смогла бы ни собраться с духом, ни заговорить, ни хотя бы взглянуть на него. Она прошла в центр нефа.