Пророчество Двух Лун
Шрифт:
Приз. Так наемники называют город, который отдается им на разграбление. Нужно долго выслуживаться, вертеться на глазах у начальства, проявлять себя с самой лучшей стороны, чтобы в конце концов услышать: «Когда мы возьмем Толесант, твой отряд может разграбить его целиком».
Толесант — одна из немногих пустынных крепостей, где хранится сокровищница нескольких союзных племен. Получить в качестве приза Толесант — заветная мечта каждого капитана. Говорят, однажды Ларренс отдал такое распоряжение… но это было очень давно. Еще до первой женитьбы Ларренса на дочери одного из кочевых вождей.
Элизахар
В жизни Элизахара-телохранителя она появилась. И он повел долгую, терпеливую осаду, почти без надежды на победу.
Женщина — это крепость. В Академии Коммарши Элизахар читал сонеты, где развивалась эта тема. Он находил их неумными: ни один из попадавшихся ему поэтов никогда не участвовал в настоящей осаде: ни крепости, ни женщины.
А потом оказалось, что нет нужды ни в стенобитных башнях, ни в катапультах, ни в штурмовых лестницах. Не потребовалось ничего: он нашел Фейнне в мире Эльсион Лакар, и для счастья им не пришлось даже долго разговаривать друг с другом. Все случилось так естественно и просто, словно подразумевалось всегда.
Вероятно, тогда Элизахар окончательно уверился в бесполезности поэзии.
В эльфийском мире Фейнне обрела зрение. Слепая от рождения, теперь она видела. Элизахар часто наблюдал за тем, как она расхаживает по траве, то и дело останавливаясь, чтобы насладиться созерцанием какого-нибудь крохотного жучка или пера, оброненного птицей. Ее радовала любая, мельчайшая подробность, доступная ее глазам.
«Странно, что все-таки существует некое подобие справедливости, — думал Элизахар лениво. — Сколько раз мне хотелось вовсе не иметь зрения, чтобы только не видеть того, что я видел. И в детстве — например, когда слуг наказывали. И потом, особенно в армии. Не во время стычек с кочевниками, понятное дело, потому что слепого они бы меня зарубили, а вот когда мы под Толесантом одно стойбище разграбили… И другие разы — тоже. Или, скажем, в каком-нибудь милом городке, в лавке. Иной Раз такие рожи соберутся, что лучше бы ослепнуть прежде, чем их увидеть. А Фейнне едва открыла глаза — и сразу перед ней эта река, полная света, и деревья до неба, и распахнутые навстречу лесу дворцы Эльсион Лакар. И ничего больше. Ну и я еще, конечно, — не слишком приятное зрелище, как утверждают многие, хотя она терпит…»
Они по целым дням ничего не делали. Точнее, они были чрезвычайно заняты: перебирались с места на место и рассматривали все, что попадалось им по пути. Или лежали на берегу реки, обнявшись, и смотрели в небо. Однажды Элизахар взялся перецеловать каждую прядь ее каштановых волос и предавался этой кропотливой работе бесконечно долго, пока оба не проголодались и не отправились на поиски каких-нибудь трапезников.
— А здесь мы еще не были, — сказала вдруг Фейнне и остановилась.
Замер и Элизахар. Действительно, перед ними открылась совершенно новая картина. Крутой берег реки делался все выше и выше, и в конце концов на поверхность сквозь густую траву, точно разрывая ткань, проступила скальная порода. И там, где вода размыла камень, образовалась большая пещера.
Под ее певучими сводами
Фейнне остановилась на вершине скалы, замирая от благоговейного восторга. Элизахар догнал ее — теперь, когда она обрела зрение, сделать это было довольно трудно — и застыл возле девушки.
Фонтаны изливались с небес. Их источник не был виден отсюда — он терялся за густыми облаками. Густые, пышные струи воды падали сверху вниз ровными столбами, их струи завивались и были похожи на нетуго заплетенные женские косы.
Здесь стоял неумолчный шум. Вода не пела — она хохотала, скандалила, требовала, выкликала, насмешничала. У одного фонтана был высокий тембр, у другого на несколько тонов ниже. Они не сливались в хор, напротив — звучали на удивление не дружно, как будто готовы были поссориться в любое мгновение.
Фейнне подняла руку и провела пальцами по воздуху. В пустоте на миг повисли пять разноцветных полос. Задрожав, они растаяли.
Фейнне помедлила, затем быстро обвела пальцем конур. Явилось изображение бабочки. Два легких тычка — и у бабочки расцветились пятнами верхушки крыльев. Щедрый мазок — она сделалась желтой. Извилистая полоса — выросла зеленая ветка. Бабочка, подхваченная ладонью Фейнне, тихо опустилась на ветку и замерла.
Фейнне отошла на несколько шагов назад, склонила голову набок, рассматривая свое невесомое творение, а потом тихо рассмеялась. Картина продолжала висеть в воздухе: она и существовала, и не существовала. Это был образ, замысел — но здесь, среди бьющих с неба фонтанов, он обрел зримое воплощение, не будучи воплощенным в красках и холсте.
Элизахар смотрел то на девушку, то на созданное ею и вдруг с особенной остротой ощутил, насколько они с Фейнне разнятся — насколько не подходят друг другу. Он даже боялся заговаривать с ней о будущем. Так и не сказал ей о своем титуле, который, возможно, скоро унаследует — поскольку никто, даже герцог Ларренс, не собирается жить вечно.
Ему думалось: судьба дала ему несколько дней полного, ничем не омраченного счастья. Вдвоем с Фейнне, там, где их никто не найдет, никто не потревожит. И у нее появилось зрение. Все прочие мысли следовало отмести, изгнать и растоптать.
В шуме фонтанов Элизахару стало чудиться вдруг нечто противоестественное — нечто такое, чего не может быть, ни в эльфийском мире, ни в человеческом, потому что природа не в состоянии так сильно искажать самое себя. Может быть, дело в несовместимости шумящих голосов, которые угадывались за пением воды. Для людей естественно быть разобщенными, но водные струи не бывают настолько дисгармоничными.
Он обнял Фейнне, как будто искал у нее помощи посреди этого разлада вод. Она рассеянно прижалась к нему. В воздухе перед ней возникали и тотчас пропадали картины. Ей не требовалось теперь даже поднимать руку, чтобы что-то нарисовать, образы являлись сами собой, держались недолгое время и рассыпались на мириады мерцающих искр.
Создавалось ощущение, будто эти искры — живые существа, обитающие среди фонтанных струй. Та же сила, что заставляет их складываться в определенные узоры, вынуждает их бежать прочь друг от друга. Что-то взрывалось внутри каждой из картин и убивало ее.