Прописи. Алфавит
Шрифт:
Он особенный… от него родится чудесный малыш, я уверена.
Действие четвёртое
Явление I
Смерть – безнадежная формалистка, неспособная насытиться людской сутолокой – чувственная прелюбодейка-старуха. Хлопот с похоронами требовалось больше, чем если бы дочь выходила замуж. Михаил занимался самоедством: упрекал за малодушие – что помешало в прошлом завести больше детей? Смутно чувствовал: останься рядом еще хоть один ребенок,
После смерти дочери Надя и Михаил обвенчались, хотя Дивиль всю жизнь был убежденным атеистом, но женщина уже ничему не удивлялась. Надины вещи снова перекочевали на полки шкафов и плечики Михаила. Она быстро причесала холостяцкую неурядицу жилища, вылизала и обжила с домовитостью кошки, наполнив своим запахом и волосами: в раковине снова затемнели слипшиеся локоны, будто никогда и не исчезали. Ватные прокладки, завернутые в туалетную бумагу, снова выглядывали из мусорного ведра менструальными пятнами.
Теперь Михаил с какой-то особенной брезгливостью посматривал на свои дипломы и статуэтки (пестрое нагромождение на полках), на «Золотую маску» под стеклом. С большим наслаждением свалил бы все награды и титулы в навозную кучу, если бы взамен получил возможность создать хотя бы одну постановку равную тем вещам, что встряхнули его в последние пару лет: особенно он полюбил «Иллюзии» Вырыпаева, «Opus 7» Крымова и «Бориса Годунова» в постановке Коляды.
Михаил ощущал себя настолько же именитым и признанным, насколько и пустопорожним – однако от работы он не отказывался, не то, чтобы не хватало честности признаться в своей распиаренной вторичности, просто чувствовал: рано или поздно наконец-то наступит прозрение, и он ухватит то, чего так не достает сейчас его постановке…
В соболезнующих взглядах труппы Дивиля раздражал тот яр-лычный, поверхностный подход, к которому всегда склонно подавляющее большинство людей, а Михаила всегда неприятно покалывало ощущение приклеенных к нему ярлыков– навязываемых ролей. Сейчас в театре, когда все смотрели на него, как на «Stabat mater dolorosa», он пытался стряхнуть с себя эту роль, но из-за взглядов ничего не мог с собой поделать и минутами держался более подавлено, чем внутренне ощущал и мог бы держаться. Не смог бы объяснить никому из этих сочувствующих, что свалившееся на него горе – было необходимо для него, как глубокое потрясение, способное преобразить его самого и всю его жизнь, но все эти люди снова и снова смотрели на него так, как будто он был самым обделенным из смертных – Дивиль же, наоборот, ощущал себя человеком, который обретает в себе что-то очень важное.
Режиссер проснулся. На кухне непривычный звон посуды, стук кастрюль и шум воды. Посмотрел на розовый халат – висит на дверной ручке; ночная рубашка с желтыми цветами и кружевами – на спинке стула. На комоде фотография Полины в деревянной рамке – задержал на ней взгляд. Встал с кровати, накинул на голое тело футболку и шорты, вошел в ванную комнату – провел взглядом по бесчисленным женским бутылочкам и коробочкам, умыл лицо, достал из раковины комок волос, смотрел на него почти с умилением. На никелированной сушилке – треугольники трусов. Зеркальный шкафчик в ванной, который раньше из-за толстого слоя пыли больше походил на фанерный, вновь стал отражать лица и ломился теперь от тюбиков с баночками.
Вошел на кухню, провел ладонью по спине Нади, которая стояла
– Я среди приглашенных Костю Шаньгина видел… не думал, что вы до сих пор общаетесь. Помню, как он ухаживал за тобой.
Надя усмехнулась.
– За мной во время учебы кто только не ухаживал…
– Вот-вот, половина ГИТИСа ходуном ходила…
– Ой, да ладно уж, половина… не смеши.
– Зря ты отказалась от карьеры – из тебя бы вышла очень типажная актриса.
– Сам же знаешь, что я перфекционистка: после того, как Плотникова увидела у Шепитько и Заманского у Германа, тут уж знаешь. Про Олега Янковского вообще молчу, Кайдановского, Солоницына… Честно призналась себе, что никогда не смогу так… не хочу плодить нормальность. Еще и тебя использовать, как подмостки для всего этого. Нет уж, благодарствую…
– Очень жаль, что среди наших известных актеров почти нет таких же честных и требовательных к себе перфекционистов, как ты… мы действительно сейчас просто завалены растиражированной бездарностью и нормальностью, и нам всем очень не достает таких вот внутренних фильтров, совести нам не достает, говоря проще… а вообще странно, что ты только мужские роли называешь…
– Если уж и равняться на кого-то в искусстве, то только на мужчин: это их пространство, не потому, что в нем нет женщин – нет, их очень много в кино и в литературе, просто только мужчины способны полностью отдаваться любимому делу, дойти в нем до крайности, а даже самая талантливая женщина останавливается на одной какой-то точке и дальше не идет, бережет себя для семьи и личного счастья, в искусстве почти нет женщин, которые испепеляли себя ради творчества… но если хочешь узнать о моем женском списке… пусть это будет Домициана Джардано в «Ностальгии», Стефания Станюта в «Прощании», Шарлотта Рэмплинг в «Ночном портье» и Дебра Уингер в «Под покровом небес» Бертолуччи… пожалуй, это главные впечатления… А насчет Кости… после нашего развода он много звонил просто, снова ухаживать начинал даже. Не знаю, правда, откуда он узнал тогда про то, что мы разошлись…
– Вот сучонок… Дак что, было в конечном счете что-то?
– Было-то было после развода, но лучше бы не было. Давно это все и неправда. В то время, когда мы разошлись… не знаю, видимо, желанной хотела себя почувствовать после всех этих расхождений с тобой, а он просто первый под руку попался, хотя мужчина он… мягко говоря, не из моего романа ну вот совсем… но вообще человек хороший, порядочный.
– Ты знаешь, когда я слышу в мужской характеристике вот это вот «но вообще он хороший, порядочный» – это прям клеймо… просто не отмыться.
– Да так и есть, потому что… он и как актер ничего не добился, ни к одному режиссеру не попал, потом тамадой работал и какие-то детские праздники организовывал… не знаю, но мне все равно захотелось его позвать на похороны – он очень сильно меня любил, на протяжении многих лет.
– А я тебя всю жизнь.
– Я знаю…
– Иди сюда…
Надя поставила чашку с кофе, вышла из-за стола, приблизилась. Дивиль прижал к себе и начал гладить по голове.
– Надюш, давай ребенка заведем?