Прописи. Алфавит
Шрифт:
Сандаловый «Moonmilk»…
Бордовый седан бывшей долго протискивался сквозь тесные дворики, увязал колесами в водянистом снеге, смешанном с грязью – наконец выбрался на оттаявшую дорогу и начал торопливо, как запыхавшийся пес, облизывать мокрый и соленый асфальт. Снежно-землистая каша налипала на грязные фары и бампер. Брызги на запотевающем стекле. Блестящая дорога упирается в горизонт серой надкушенной лентой.
Орловский сидел рядом и смотрел на сосредоточенную Лику в расстегнутой замшевой ветровке, на хорошо знакомую ямочку под носом, покрытую белым, почти незримым пушком, на стройные ноги, обтянутые клетчатыми брюками
Как же все-таки она хороша…
Несмотря на то, что женщина была полностью поглощена дорогой, по неопытности приподнимаясь над рулем к самому потолку, чтобы лучше разглядеть, где кончается граница ее капота, а где начинается задний бампер другой машины, Орловский все-таки чувствовал: Лику смущает его пристальный взгляд и близкое присутствие.
Неужели действительно до сих пор любит? Так взволнована. Или просто очень хочет…
– Арсюш, ты слово сдержал? В рот ни капли? – не поворачивая к нему лица.
Актер улыбнулся:
– Чист, как лимонад «Тархун». Моей кровью вино в воду можно превращать. Завтра бокал выпью и склеюсь сразу, – весело прищурил глаза.
После ответа Арсения сосредоточенный на дороге взгляд женщины затеплился лаской: Лика очень любила, когда он улыбался так искренно и легко, как сейчас, то есть без лицедейства – в эти минуты «он пах ребенком», его глаза становились особенными, широко раскрытыми и мягкими. Сейчас она не видела его глаз, но безошибочно определяла, как и во время разговоров по мобильному, что в данную минуту они именно такие – улыбка всегда слышна и осязаема даже для тех, кто лишен зрения.
– Я в тебе не сомневалась… и анализы чудные, – выглядывала на дорогу поверх большого серебряного кольца с изумрудом: левая рука с кольцом – лежала на руле, а правая – время от времени касалась рычага коробки передач.
Арсений отогнул рукав, чтобы открыть циферблат часов, бросил на стрелку сонный взгляд:
– Сколько нам ехать?
Автомобиль остановился на светофоре, Лика повернулась к Орловскому:
– Часа два, так что можешь вздремнуть…
Актер ухмыльнулся и в очередной раз щелкнул пальцем по солнцезащитному козырьку с маленькой пластиковой иконкой Христа, чтобы захлопнуть его. Козырек постоянно сползал вниз, раскрываясь на кочках, так что дешевая иконка неотступно попадалась на глаза.
– Боишься, что дорогу запомню, а потом потащусь искать?
Лика встряхнула волосами:
– Нет, не боюсь. Мы же в левую гостиницу едем, – на секунду отвлеклась от дороги и заглянула в глаза, – а тебе не все равно? Мы же договаривались, что никаких вопросов?
Арсений насмешливо качнул головой, но промолчал, просто повернулся к окну. Через несколько минут задремал, откинув затылок на спинку сиденья. Время от времени женщина посматривала на его свежевыбритый подбородок с глубокой впадинкой, на налитую кровью мочку уха и взъерошенные волосы, по которым так сильно хотелось провести рукой – Лика помнила, что самое чувствительное место Орловского – затылок. Когда они жили вместе, часто скребла пальцами и гладила его голову, ощущая всем телом, как Арсений сначала сильно вздрагивает, будто накаляется, а потом теряет опору и проваливается в сон. Любила так успокаивать запальчивого балагура и крикуна, каким он был раньше – сейчас Лика думала о том, что им все-таки помешало.
Долгое время она была влюбчивой, часто обжигаясь поверхностными, но очень порывистыми чувствами, но со временем поняла, что любила не столько своих избранников, сколько саму любовь – она любила любить,
Машина сбавила скорость. Орловский проснулся от ласкового прикосновения к плечу:
– Арсюш, подъезжаем…
Актер открыл глаза: кирпичные трубы, почерневшие стекла, ржавые двери. Серые горбатые десятиэтажки.
– Просыпаясь, ты такой трогательный… когда жили вместе, я любила вставать раньше и наблюдать за тобой спящим.
Орловскому было приятно слышать это, но он намеренно проигнорировал ностальгическую нежность – с напускной сонливостью посмотрел вокруг себя, потирая глаза и зевая шире, чем этого хотел в действительности:
– Ну и родину вы присмотрели для малыша… На худой конец я мог к ним мотнуться или они его в рабоче-крестьянских традициях хотят воспитывать? Колючая проволока, ржавые гаражи, блевотина на теплотрассах: дешево и сердито.
Лика мягко шлепнула актера по коленке:
– Перестань, она же не здесь рожать будет, какая разница, где зачать… Ты вот сам знаешь, где это было у твоих родителей?
Арсений хрустнул костяшками пальцев и потянулся:
– Маму неудобно было как-то спрашивать… отца я, сама знаешь, не видел никогда, он нас бросил сразу после родов… но учитывая наш обычный мещанский быт, догадаться нетрудно: в том же поселке, где и вырос – больше чем уверен… Пятиэтажный дом перед пшеничным полем стоял, только дорога отделяла от него и гнилой забор, а на другой стороне поля, почти на горизонте росли три высоких березы… Все детство эти деревья разжигали мое воображение – чувствовал там некую тайну… Лет в двенадцать впервые туда решил пойти целенаправленно, чтобы разобраться…
Лика спокойно посмотрела на актера широко раскрытыми глазами:
– И что же там оказалось?
Орловский усмехнулся:
– Огромный карьер, заваленный мусором, обычная свалка: ржавые велосипеды, картофельные очистки, полиэтилен, старые башмаки, отсыревший картон… Березы росли на самом краю перед спуском, а корни торчали из обвалившегося края, как выброшенные на берег осьминоги… Наверное, так всегда – самое таинственное и захватывающее, что есть в жизни – это именно такие вот загадочные красавицы-березы на краю свалки, о которой мы долгое время даже не подозреваем…
Арсений брезгливо огляделся:
– Убогое место, – покосившись на заваленную бутылками скамейку, представил, что на ней происходит вечерами. – Грязные подъезды с замызганными потолками… с черными пятнами от приклеенных на плевок спичек… рыхлые скамеечки – хрестоматийные образы… Спорим, если зайти вот в тот заброшенный дом, под ногами захрустят шприцы?
Лика покосилась на обгорелое, полуразвалившееся здание с осыпавшейся белой штукатуркой и пробитой деревянной крышей. На некоторых окнах стояли ржавые, наполовину выдернутые решетки. Попадающиеся на обочине аборигены с никотиновыми лицами мелькали в окне черными куртками и недоброжелательными взглядами, жалили крапивой, с презрением обнюхивая незнакомую иномарку.