Пропал человек
Шрифт:
Урядник, по приказанию станового, тотчас же вошел в полутемные сенцы и, погодя немного, заявил, что нашел мешочек сухарей, весом около полупуда, столько же овсяной крупы да пяток яиц. Все эти убогие приношения немедленно вынесли из сенец и, как трофеи, разложили на прогалине.
— И только? — не без удивления спросил становой, выразительно приподняв брови.
— Так точно, ваше благородие! — отозвался урядник.
— Гм! Странно… — проворчал становой, в недоумении переглянувшись со старшиной.
— Да!
Очевидно, власти рассчитывали найти в «келье» чуть не целый клад и ошиблись…
— Ну, ладно! Выноси теперь свое добро — да живее! Копаться нам некогда… — крикнул Прохорову становой, посмотрев на свои карманные часы.
Часовая стрелка уже показывала VII.
Прохоров, не говоря ни слова, вынес из хаты книгу в старинном порыжевшем переплете, надел шапку, сапоги, набросил на плечи армяк, а один из понятых взялся нести его овчинный тулуп.
— Что за книга? Покажи! — обратился становой к Прохорову.
Тот молча подал ему книгу. Оказалось — Евангелие. Становой слегка перелистал его и отдал Прохорову.
— Все вынес? Больше ничего нет? — спросил становой.
— Нет ничего! — сказал старик.
— Теперь запалим келью! — начал старшина. — Поторапливаться надо…
— За что этак, братцы!.. Кому же я помешал-то здесь? — горячо заговорил старик.
— Да и то… — проговорил один из понятых. — Ведь он — не убивец, не вор-грабитель… Что уж его оченно…
— Молчи, молчи ты! — с угрожающим видом крикнул урядник, потряхивая своим тесаком.
Становой, с явным беспокойством, исподтишка осматривался по сторонам. Понятые переговаривались о чем-то между собой и тоже, по-видимому, волновались. Старшина открякнулся, встал с бревна и поспешил на выручку.
— Сказано ведь тебе, Прохоров, что в народе смуту производишь… Как это ты, братец, странно говоришь! — с ласковым видом заметил старшина, подходя к Прохорову.
— Это точно, что никакой смуты от него нет… — опять заворчал кто-то из понятых.
— Экий народ-то… а?.. Дерево! — выразительно промолвил старшина, хлопнув себя по бокам и как бы в величайшем удивлении посмотрев на мужиков.
— Не ваше дело рассуждать! — прикрикнул становой, приосаниваясь, и в свою очередь поднялся с бревна и присоединился к старшине. — Не для того вас сюда взяли… Вы что тут за командиры, а?
— Воля ваша… А старик он смиренный! — говорили понятые.
В продолжение нескольких минут власти вполголоса совещались между собой, после чего становой вдруг выступил вперед.
— Поджигай, ребята! живо! — скомандовал он, обращаясь к понятым и указывая на хату.
Но тут, к сожалению, встретилось непредвиденное препятствие: ни у кого из понятых не оказывалось с собой спичек.
— Ну, что ж? — нетерпеливо крикнул становой.
— Спичек, говорят, нет, ваше благородие! — доложил
— Что-о-о? Спичек нет! А! — огрызнулся становой. — Нет! У вас есть спички… А это только одно ваше медвежье упрямство!.. Все заодно… У-у, дубье!
Становой был взбешен. Он даже слегка побледнел, чувствуя, что понятые молча нанесли ему оскорбление своим пассивным сопротивлением и в то же время тревожась в глубине души: как бы не увлечься и не озлобить мужиков. С одной стороны, «долг службы» и личное раздражение побуждали его «распорядиться» попросту, по-военному, и тем проучить упрямцев; с другой стороны, в голову лезли неприятные воспоминания о «потерпевших» чиновниках… Дрожащими руками принялся он отмыкать свою дорожную сумку и стал искать спички. Понятые стояли молча, крепко стиснув губы и серьезно посматривая на новую избушку, приговоренную к сожжению. Своею безучастною позой они как будто хотели сказать: делайте, что хотите, — мы вам не помощники! Хоть мы и стоим здесь по службе, но ничего ведать не ведаем!.. Становой решился оставить их в покое.
Он сам чиркнул разом несколько спичек и ткнул их в соломенную крышу избушки. Солома вспыхнула, как порох. Синий дымок взвился и побежал по стрехе. Гарью запахло в воздухе… Прохоров с грустью посмотрел на свою загоревшуюся избушку, построенную для него усердием добрых людей, взглянул еще раз и махнул рукой.
Скоро затрещало пламя, пробираясь по смолистому дереву, и через несколько минут вся хата была уже в огне. Вершины ближайших деревьев зашумели от усиленной тяги воздуха; вместе с густыми клубами дыма дождь искр полетел к небу. В вечернем воздухе, еще недавно таком чистом и ароматном, понесло смрадом и копотью… Тени сгущались в лесу.
Вдруг Прохоров выпрямился — сермяга его спустилась с плеч, он поднял руку… Старик стоял, весь облитый красным отблеском пожарища, и в ту минуту походил на грозного заклинателя. Его седая борода слегка раздувалась от ветра; глаза пристально, настойчиво смотрели в темневшую даль. Он заговорил громко, твердо, словно отчеканивая каждое слово:
— «Горе вам, творящим насилия…» Так сказано в Священном писании, братия…
— Чего ты проповедовать-то выдумал!.. Молчи, молчи, старик! — в один голос напустились на него старшина и урядник. — Полно, полно, Прохоров…
Через час уже догорали последние нижние бревна избушки. Старшина с урядником раскатывали и тушили тлевшие головни, заваливая их сырой землей. Оставалось одно догоравшее пожарище, и на нем черной тенью поднималась уцелевшая печь посреди груды угольев и пепла. Когда раскатывали последние бревна, старшина с усмешкой заметил:
— Вот, Прохоров, и дворец твой догорел… Ступай-ка теперь на Косичево, да живи себе с богом!..
Прохоров промолчал всю дорогу вплоть до Косичева…