Пронзающие небо
Шрифт:
И вот, с протяжным, пронзительным треском лёд был расколот — причём не в одном месте, а на всей протяжности этой реки (тут, конечно, не обошлось без колдовства); льдины уменьшились, были поглощены в поднявшиеся бурными, тёмными валами воды. Ярослав вскрикнул, потому что лом со страшной силой рванул его вниз, в бездну, но в последнее мгновенье могучая рука, словно котёнка, за шкирку подхватила его, бросила внутрь жуткой, плывущей теперь лодки.
— Нет — не сейчас! Ты мне ещё пригодишься!..
Лом выпал из его рук, а он покатился по днищу, пребольно ударился об дальний борт — ему показалось, что к нему кто-то приближается, вскочил на ноги. Нет — трёхметровая фигура стояла у кормы, и правила лодку длинным железным шестом,
– как фигура насмешливо пророкотала:
— Не советую тебе этого делать; иначе руки утопленников уволокут тебя и ты останешься с ними навсегда…
Ярослав резко обернулся, и тут же вскрикнул, отшатнулся подальше от борта: окружающие лодку, веющие нестерпимым холодом воды прямо-таки кишели синюшными, искорёженными, жуткими руками; у некоторых были необычайно длинные, по полметра пальцы, и, когда они двигались, то издавали такой пронзительный скрежет, что, казались уж и не пальцами, а несмазанными железными механизмами. Иногда из водной толщи проступали и лица, но они не были лицами человеческими — во всяком случае в них не осталось никаких человеческих чувств — это были яростные маски, с выпученными, тёмными глазами; глотки их беззвучно раскрывались, и там за длинными, жёлтыми зубами клокотала, клубилась тьма.
— Что это?! Куда вы меня везёте?!.. Что вам от меня надо?!.. — так выкрикнул Ярослав, резко обернулся и тут нахлынула тьма.
Стало невыносимо холодно, и ему подумалось, что лодка перевернулась, и сейчас страшные руки утопленников схватят его. Он дёрнулся куда-то, обо что-то ударился, закричал дико, и тут услышал это, которое, причудливо дробясь, загудело, закачалось над его головою.
— Тихо, тихо… — велел всё тот же властный голос. — Или неужели ты думаешь, что я стал бы переворачивать свою лодку?.. Неужели думаешь, не справился бы — я, правящий ею уже многие века! — этот вихрящийся во мраке голос привёл Ярослава в ещё больший ужас, и он выкрикнул:
— Так кто же вы?!
— А вот имя моё тебе знать совсем не обязательно. Отныне ты будешь величать меня просто Господином!
В это мгновенье во мраке вспыхнули десятки огромных, наполненных мертвенным, кровавым свет глазищ; тут же раздался шум крыльев; светящиеся глаза стремительно дёрнулись и вот расселись на бортах лодки — в их свечении стали видно, что плывут они в подземном гроте, стены которого состояли из выщербленного чёрного камня; были многочисленные трещины, были впадины в которых, в извечном мраке угадывалось некое движение. Течение всё ускорялось, и Ярослав чувствовал, что с каждым мгновенье лодка уносит его всё глубже в подземные толщи.
— …Итак, запомни — я твой Хозяин. — продолжала фигура. — Сегодня я объясню тебе, в чём дело, но в дальнейшим ты всё должен будешь исполнять без всяких вопросов. Ты видно забыл какая сегодня ночь?.. Забыл, забыл — а иначе не поддался на мою нехитрую уловку. Да — сегодня ночь Большого Полнолуния. Сегодня нечистая сила получает волю; и не только та, которая и в обычное время обитает на поверхности земли, но и та, которая заточена в подземном царстве — на одну единственную ночь во всём году, они могут покинуть свои тёмные обители, но, прежде они должны перейти через реку, которая отделяет мир живых, от мир мёртвых — мы сейчас и плывём по этой реке, а точнее — по одному из его притоков…
Действительно, в первый поток входили всё новые и новые русла, и уже не было видно сводов; и только по глухому, перекатывающемуся высоко
— Да — я веками правлю этой лодки, перевожу с одного берега на другой. И я один из тех, кого вы люди, зовёте нечистой силой. Однако что же это — в то время, как все выходят и веселятся, я обязан грести и грести — без конца грести от одного берега до другого, переводя гостей… И никто не спросит, а не хочется ли перевозчику, поучаствовать во всеобщем веселье. А мне хочется! Ещё как хочется! — в одно мгновенье голос взорвался таким непереносимым грохотом, что, казалось, своды этой пещеры не выдержали-таки и рухнули, но в следующее же мгновенье, когда лодка ударилась о берег, фигура обернулась, шагнула к Ярославу, и склонилась над ним настолько низко, что мрак выплеснулся из под капюшона и обволок мальчика, так что он ничего не мог видеть, зато знал, что эти слова слышит только он один. — …В сегодняшнюю ночь, я наделю тебя частью своей силы, чтобы ты мог управиться шестом для перевозки; я обволоку тебя тьмою, так что эти Они ничего не заметят — слишком будут возбуждены предстоящим весельем. Сам же я приму образ какого-нибудь низшего духа, и повеселюсь на славу… Да — сегодня у Бабы-Яги ожидается превосходный ужин — будет некая девушка, именем Ольга, а ещё — юноша Алёша. Они то ещё и не знают, что наступающая ночь — их последняя ночь, а меж тем — всё уже предугадано… Ну всё — больше тебе знать не положено; ну а если проболтаешься — знай, не избежать тебе мучительной смерти, и вечного скитания среди теней бесприютных… Один раз я перевезу их сам, а ты стой рядом — да! — не отходи, иначе быстро окажешься разодранным; смотри, как я гребу — потом всю ночь придётся заниматься этим…
После этих слов окружавший Ярослава непроницаемый мрак отхлынул, и он снова видел кровяную дымку, и едва сдерживался, чтобы не совершить какой-нибудь безрассудный поступок — лишь бы как-нибудь вызволить Алёшу и Олю (а он сразу почувствовал, что именно об его друзьях идёт речь). Вдруг те уродливые фигуры, которые стояли на берегу, пришли в движение; в каменистой плоти распахнулись громадные глотки; задвигались многочисленные отростки, раздались многочисленные неприятные звуки; распахнулись страшные, наполненные какой-то угольной слизью глазницы; потом раздались голоса, настолько искажённые, что Ярослав едва смог разобрать, что они полны грубой радости, предвкушения предстоящего веселья. Вот они стали перебираться в лодку, причём, по тому, как она вздрагивала можно было понять, что они действительно созданы из камня, или, по крайней мере, из чего-то настолько же тяжёлого.
Когда же перевозчик оттолкнулся своим железным шестом от берега, то Ярослав приметил, что в каменной стене стал раскрываться проём, из которого ещё сильней хлынул мертвенный, кровяной свет (а вместе с тем и сужающая обзор дымка сгустилась) — и из проёма этого стали прорываться дикие завывания, скрежежущий хохот; радостные, но жуткие вопли, которые не мог бы издать ни один человек.
— Ээйй! — взвыл стоногий паук двухметрового роста с человеческой головой, который первым вылетел на этот берег. — Давай-ка поскорее возвращайся! Мы не хотим пропустить ни одной минуты…