Промышленникъ
Шрифт:
– Какое нарушение?..
Господин главный инспектор вздохнул:
– Куда и к кому заглядываешь раз в две недели – надеюсь, не позабыл? А значит, у тебя пункт девять, запрещающий разглашать сведения о компании, ставшие известными в ходе службы. И пункт двенадцать – частичная нелояльность своему работодателю. Можно было бы и на полную наскрести, да жалко тебя, дурака.
Охранник медленно бледнел до прозрачной синевы, тихо ежась под взглядами своих недавних сослуживцев. Полными недоумения и непонимания столь внезапной немилости начальства к собрату-охраннику. А вот старший смены понял все и сразу, отчего выражение его
– Достаточно или еще что разъяснить?
Затравленно оглядевшись по сторонам, молодой мужчина сник – и лишь что-то тихо-тихо пробормотал.
– Вижу, вопросов больше нет. А остальные – слушайте и мотайте на ус: компания знает ВСЕ, что ее интересует. И про всех. Пока вы заботитесь о ней, она заботится о вас – защитит, вылечит, накормит, обучит. Хорошо себя проявите – в начальники поставит. Случись что плохое – и о семье вашей позаботится, вдову поддержит, детей в люди выведет. Если ошибся кто, по дурости да молодости – простит и даже попрекать не будет. И некоторую помощь людям государевым тоже поймет, это дело, можно сказать, житейское. Но все это – до определенного предела.
Внимательно оглядев бывших сослуживцев (отряды, может, и разные, да бригада-то все равно была одна на всех, четырнадцатая Ченстоховская), главный инспектор повторил с заметным нажимом:
– Компания дает шанс всем, кто того достоин. Главное – не обманывать и честно исполнять работу. Все!
Закрыв и присоединив вторую укладку к первой, главный инспектор слегка отряхнул ладони и подошел к вешалке. Глядя на него, как-то нерешительно засобирался и Силантий, то и дело поглядывая на свое прошение, так и оставшееся лежать на столе у старшего смены. Ан нет, оно все же перекочевало со стола в нужные руки, а потом и во внутренний карман сюртука.
– Семен, чтобы морды лица у всех были целые. Проверю! А за чай благодарствую, весьма хорош.
Следуя за господином Долгиным на третий этаж управы, многодетный отец изо всех сил давил в себе предательскую робость. Для него и старший смены – уже высокое начальство. А уж к самому к его благородию!.. Как бы они не разгневались, что с такой мелочью от важных дел отрывают… Но все оказалось не так уж и плохо, как думалось, – вообще-то хозяин кабинета даже не обратил внимания на вошедших, занятый чтением бумаг.
– Александр Яковлевич, тут небольшой вопрос надо бы решить…
– Ну?
Положив листок с прошением прямо на важные (других на столе у владельца фабрики и быть не может) документы, главный инспектор отошел в сторону и присел на стул, оставив охранника в полном одиночестве. Его благородие прошение прочел, подписал и равнодушно отодвинул от себя. Но только Григорий Дмитрич потянулся за ставшей ОЧЕНЬ важной бумажкой, как ее опять пододвинули обратно, заодно заинтересовавшись просителем.
– Силантий Саблин?
– Так точно!
– Дед в Отечественную войну отличился? [27]
– Так точно, в драгунах был.
– А скажи мне, Силантий, почему у трех твоих сыновей и четырех дочек отчества с остальными не совпадают?
– Так… Ваше благородие, разрешите доложить? – Силантий привычно вытянулся по стойке смирно. – Дети – это брата моего, Луки. Он от холеры недавно умер, с женкой. А я их, значит, к себе. Вот.
Прошение в очередной
27
Фамилии крестьянам достались только после отмены крепостного права. В данном случае, дедушка Силантия так отличился во владении саблей в войне 1812 года, что при получении фамилии ему так и записали – Саблин. Не самая плохая фамилия, некоторым доставалась и похуже – например, Нужников или Пятизадов.
– Свободен.
– Благодарствую, ваше благородие!
Подождав, пока закроется дверь, князь едва слышно хмыкнул:
– Что-то он какой-то дикий. Недавно приняли?
– Полгода.
– Все поверить не может, в свое счастье? Понятно. А это что?
Перед фабрикантом легло еще одно прошение, автор которого в данный момент выслушивал про себя много нового и крайне неприятного.
– Зашевелились, значит. Только он проявился?
– Так точно, остальные тихо сидят.
– Ну-ну. Между прочим, один знакомый тебе жандарм очень доволен нашими «подарками» – настолько доволен, что помимо всего прочего у меня появились еще и пять новых фамилий солдат-отставников. Держи и запоминай.
Дождавшись, пока Долгин кивнет и положит ежедневник обратно, его командир продолжил, со странной улыбкой на губах:
– Кстати, об осведомителях – я позавчера, когда был в Питере, зашел на огонек в офицерское собрание измайловцев. Мне там рассказали пару презанятнейших историй…
Написав одновременно с этими словами пару фраз и имя с фамилией, отставной ротмистр сложил листок вчетверо и сунул прямо в руки другому отставнику, только в чине унтер-офицера.
– Вот этот господинчик знает очень много интересного и, как я думаю, со временем будет нам очень полезен. Специфическая, конечно, личность. Но что делать, если других-то там и нет?
– Насколько далеко?..
– По обстоятельствам. И вот что еще. Почему бы ему не написать обязательство о сотрудничестве с германской разведкой? Так, на всякий случай? А то еще станет гадать, голову ломать, кто к нему приходил. Зачем мучить человека?
– Хм. Это будет интересно!
– Даже и не сомневаюсь. Все свои откровения пусть предоставляет исключительно в письменном виде и как можно более подробно. В общем, все как обычно, друг мой, все как обычно…
Ночной Сестрорецк так красив! В наступающих вечерних сумерках, в последних числах апреля, когда на деревьях уже проклюнулись первые робкие ростки, встретились в пустой квартире на окраине города зрелый мужчина с выправкой кадрового офицера и молодая девушка… Встретились, но вместо служения Амуру занялись какой-то ерундой: уселись за стол друг напротив друга и начали разговоры разговаривать. Странные люди!
– Что за девочка?
– Не знаю. Годов десяти на вид, беленькая, Ульяной зовут. Хозяин ей отдельную комнату выделил, гувернантку хочет выписать, кучу обновок накупил, а она его дядей называет. На коленях у него сидит! В голосе девушки проскользнули слабые нотки ревности.
– А что за гость приезжал к вам недавно? Важный?
– Поручик, Игорем Владиславовичем зовут. Они с хозяином дня два до полночи засиживались, все говорили о чем-то.
– О чем?
– Я не поняла…
– Вспомни, это важно.