Проклятое сердце

Ларк Софи

Она прекрасна. Мечтательна. И грустна. Да, ей грустно, я знаю это. Потому что все эти годы она тосковала по мне, точно так же, как и я по ней. Мы были двумя половинками сердца, разорванными на части, истекающими кровью и жаждущими, чтобы их снова соединили вместе.

Она любит меня. И я люблю ее. Я не могу разлюбить ее.

Что бы она со мной ни сделала, ни в прошлом, ни в будущем, я никогда не смогу перестать любить ее. Я бы отрубил себе руки ради этой женщины. Сорвал бы ради нее плоть с моих

костей. Я не могу жить без нее, и я не хочу пытаться.

У меня нет выбора в том, чтобы прощать ее или нет. Я должен это сделать. Я не могу существовать без ее прощения.

Потому что я не могу жить без нее. Я пытался. И это не сработало. Я встану на свои гребаные колени и поползу за ней по стеклу.

Как только я осознаю это, гнев покидает меня. Моя грудь горит, но не от ярости.

От любви. Я, черт возьми, люблю ее. Всегда любил и всегда буду.

Я останавливаюсь перед рекламным щитом. Темная ночь безмолвствует вокруг меня.

Пока кто-то не садится на заднее сиденье.

Я кричу и оборачиваюсь, автоматически потянувшись за пистолетом под сиденьем.

Потом я вижу, что это мальчик.

Мой мальчик.

Это Генри.

Он нервно смотрит на меня, пытаясь пригладить свои кудри одной рукой. Он прикусывает нижнюю губу с безошибочным видом ребенка, который знает, что попал в беду.

На нем фланелевая пижама темно-синего цвета с красной окантовкой. Я не могу перестать пялиться на него.

Должно быть, раньше я был чертовски слеп. У него гладкая, бронзовая, светящаяся кожа Симоны. Его кудри немного свободнее и светлее. Лицо вытянутое, а не квадратное, как у нее.

На самом деле, у него те же черты, что были у Себа в его возрасте. У него длинные ресницы, как у Неро и Аиды. Но настоящий цвет его глаз… темный, темно-карий. Почти черный.

Совсем как у меня.

Я замер на месте, глядя на него. В тишине. Совершенно не в состоянии говорить.

— Я… я спрятался на заднем сиденье, — объясняет он без всякой необходимости. — Извини, — добавляет он, морщась.

— Все в порядке, — говорю я ему.

Это первые слова, которые я сказал своему сыну.

Его взгляд метнулся от меня и обратно. Могу сказать, что ему так же любопытно смотреть на меня, как и мне на него, но он напуган.

— Все в порядке, — повторяю я, пытаясь успокоить его. Я вообще не знаю, как разговаривать с ребенком. У меня были младшие братья и сестры, но тогда все было по-другому, и это было очень давно.

— Я хотел встретиться с тобой, — говорит он.

— Я тоже, — уверяю я его. Затем, как можно мягче, я говорю: — Твоя мама знает, где ты?

Он качает головой, выглядя еще более виноватым, чем когда-либо.

— Я сбежал, — признается он.

Он честен. Я рад это видеть.

— Мы должны позвонить ей, — говорю

я.

Я набираю номер на своем телефоне. Он звонит несколько раз, затем переключается на голосовую почту. Нет ответа от Симоны.

Она все еще расстроена тем, как я отреагировал. Должно быть, она не заметила, что Генри пропал. Наверное, плачет где-то.

Я собираюсь написать ей, но Генри прерывает меня.

— Почему ты никогда не навещал меня? — спрашивает он.

Я колеблюсь. Не знаю, что Симона ему сказала. Я мог бы обсудить это с ней, если бы сохранял спокойствие, вместо того чтобы выходить из себя.

— Что сказала твоя мама? — спрашиваю я Генри.

— Она сказала, что ты был далеко.

— Это правда. Я какое-то время служил в армии — она тебе рассказывала об этом?

Генри качает головой.

— Я был в Ираке. Ты знаешь, где это?

— Да, — говорит он. — Мне нравится география. Я выучил песню про сто девяносто пять стран.

— В Ираке едят кебаб. Ну, знаешь, мясо, нанизанное на палочку. Баранина или говядина, иногда рыба или курица. Это вкусно, лучше казарменной еды. Еще у них есть рагу под названием Кима.

— Я не люблю суп, — говорит Генри, морща нос.

— Я тоже не люблю суп, — говорю я ему. — Но тушеное мясо, если оно густое и жирное, может стать настоящим блюдом. Держу пари, такой большой ребенок, как ты, часто хочет есть.

— Да, все время.

— Я тоже таким был. Всегда рос. Ты сейчас голоден?

Генри кивает, глаза блестят.

— Какая твоя любимая еда?

— Мороженое.

Я снова завожу двигатель машины.

— Уверен, здесь есть какое-нибудь открытое заведение, где подают мороженое…

В этот момент рядом со мной начинает жужжать мой телефон. Я вижу имя Симоны и беру трубку, думая, что она заметила мой звонок или увидела, что Генри пропал. Я планирую сказать ей, что он со мной, в безопасности.

— Симона… — начинаю я.

Вместо этого отвечает мужской голос.

— Данте Галло.

Голос ровный. Почти приятный. Тем не менее, он посылает болезненный электрический импульс по моей коже.

Я знаю, кто это, хотя никогда раньше не слышал его голоса.

— Кристиан Дюпон, — говорю я.

Он издает легкое шипение, нечто среднее между раздражением и смехом.

— Очень хорошо.

Он уже знает, что я вычислил его имя, потому что он видел меня в своей маленькой хижине.

Именно меня переполняет неприятное чувство шока.

Дюпон позвонил мне с телефона Симоны. Это значит, что у него есть ее сотовый. И, вероятно, есть и Симона.

— Где Симона? — спрашиваю я.

— Прямо здесь, со мной, — мягко говорит он.

— Дай мне поговорить с ней.

— Нет… я так не думаю… — лениво отвечает он.