Проклятие обреченных

Кочелаева Наталия Александровна

Лена призвала на помощь охранника Рому, прибежал и переполошившийся Леонид Львович. Он стал молотить кулаками в дверь, но тут подключился Рома, чуть поднажал плечом, и дверь слетела с петель. В ванной комнате воды было по щиколотку, а в глубокой ванне лежала девочка, вся увитая какими-то розовыми нитями… И Лена поняла, что розовые нити – это растворившаяся в воде кровь, что в правой руке Ада держит нож и что сейчас, пожалуй, самое время завизжать. Но визжать она не стала. Она приказала Роману вытащить Аду из ванны и положить на диван, прикрыла девочку махровым халатом и осмотрела порез на левом запястье – длинный, неглубокий.

Девочка дышала едва слышно, но сердце ее билось ровно. Лена накапала успокоительного Леониду Львовичу и вызвала домашнего врача.

Домашний врач примчался так быстро, словно стоял под окнами и ждал, когда Адочка решит наложить на себя руки, да немудрено – за такие-то деньги. Он привел девочку в чувство, обработал порез какой-то шипящей дрянью и забинтовал руку, не переставая балагурить. Впрочем, балагурство его имело целью обиняками выяснить, что это было. Девичьи фокусы, попытка самоубийства или случайность, нелепое стечение обстоятельств? Ада была вся розовая и не выглядела ни больной, ни страдающей. Она уверяла, что просто решила по совету дяди принять ванну, нож взяла с собой, потому что это ее талисман, разморенная горячей водой, заснула… А во сне порезалась, невероятно, но бывает, что ж тут такого?

«Ремня бы тебе хорошего», – мысленно вынес безошибочный диагноз доктор, метнув взгляд на Леонида Львовича, который стоял перед диваном, словно фанатик перед алтарем. Вот на ком лица нет!

Успокоительные капли мало помогли Леониду Львовичу. Он был страшен в гневе. Он довел себя до такого состояния, что доктор начал опасаться за его здоровье. Подчиняясь требованиям эскулапа, Леонид Львович принял какие-то таблетки, запил их добрым глотком коньяка и принялся громить «обнаглевшего торгаша, обманувшего надежды юной девушки». Откуда только у него в лексиконе нашлись такие слова? Прямо Тургенев! Впрочем, дядя Леня быстро перешел на привычный русский язык, деловито пообещав Панова убить сию секунду. От слов он перешел к делу – отправился в свой кабинет и принялся открывать сейф. В маленьком сейфе лежал пистолет, но так как дядя Леня оружия не любил и боялся, то код замка успел уже забыть.

– Ну что вы, Леонид Львович, зачем вам трудиться, давайте я сам съезжу, – вмешался Роман. – Убить не убить, а вот по репе настучать – это хорошо бы.

Ада забеспокоилась. Она и в самом деле не помнила, как резала себе запястье, в самом деле не имела намерения покончить с собой или даже сделать такой вид. Тем более ей не хотелось, чтобы об этом узнал Панов. Много чести, пусть остается с нетронутой «репой». И хитрая девчонка приняла собственные меры для успокоения дядюшки. Она уселась на диване, обняла белого плюшевого медведя и зашепелявила сюсюкающим голосочком ребенка:

– Дядя Леня, посиди с Адочкой… Адочка испугалась, Адочке холодно…

Он метнулся к ней, обхватил острые плечики, прижал к себе. Бедная, глупая девочка, как стучит сердце, как бухает в виски!

– Зачем ты, ну зачем, – упрекал он ласково. – Ты хотела оставить меня? Бросить меня?

– Нет, дядя Леня, нет…

– Ведь ты и без того когда-нибудь уйдешь от меня. Это участь всех отцов, а я, детка, давно привык считать тебя своей дочерью. Ты выйдешь замуж и забудешь про своего старого дядьку…

– Ни за что!

Ада высвободилась из кольца ласково обнимавших ее рук.

– Дядь Лень, я правда не хочу выходить замуж. Мы всегда будем вместе,

да? Будем повсюду ездить, обо всем разговаривать… А ты?

– Что – я?

– А вдруг ты женишься?

– Ну что ты. – Дядя Леня рассмеялся с облегчением. Он подумал, что Адочка, несмотря на все испытания, выпавшие ей в детстве, все еще удивительно инфантильна, и это к лучшему, пусть остается подольше ребенком. – Я не женюсь.

– Никогда-никогда? – по-детски всхлипнула Ада. – Честное слово? Никогда-никогда за сто миллионов лет?

– Честное-пречестное. Никогда-никогда. За сто миллионов лет.

В следующие семь-восемь лет Ада окончила институт; научилась кататься на горных лыжах; попробовала кокаин; полюбила альпиниста Игоря; чуть не погибла, прыгая с парашютом; проколола пупок, язык и еще кое-что; понаторела в дайвинге; прожила лето в Амстердаме; полюбила драг-дилера Сирила; участвовала в гонке собачьих упряжек у себя на родине; побрилась наголо; подхватила диковинную тропическую болезнь; воспылала страстью к абсенту; полюбила поэта Марика; написала очень плохой роман, ставший на короткое время бестселлером; съездила в Тибет; сделала шесть татуировок; полюбила индийского актера, который научил ее танцевать и поклоняться богине Кали; вместе с ним, на его же яхте, попала в плен к самым настоящим морским пиратам и научила их ругаться по-русски и играть в подкидного дурака на раздевание.

Потом она полюбила внезапно возникшего из небытия Панова и поехала с ним в Кейптаун, где и оставила на четвертый день – без денег и документов. Свой бумажник несчастный Панов отыскал в конце концов в фонтане, а паспорт – в сливном бачке. Вероятно подсознательно, Ада выбрала для тайников места, так или иначе связанные с водой – не прошла ей даром та ванна, что приняла она однажды с ножом в руках.

Наконец все это ей самой надоело, она вернулась в Москву и осела в своих апартаментах на Старом Арбате.

Дядя Леня был рад, так рад, что на день рождения сделал ей подарок со значением – маленький глянцевый журнальчик. Он был рад, что блудная племянница решила наконец заняться делом, рад, что будет видеть ее чаще, чем раз в год. В своей эгоистической радости он не замечал, что вместе с благоразумием к Аде пришло пресыщение, а этот гость не способствует успеху какого бы то ни было дела. Свое глянцевое детище Ада пустила в свободное плавание, решив, что команда профессионалов и своевременные вливания из дядюшкиного кармана помогут дорогой игрушке держаться на плаву. Журнал сначала был гламурный и назывался «Блеск», а потом, ввиду модных тенденций, стал антигламурным, и Ада придумала потрясающее новое название. «Моск»! Знай наших!

Но холодок разочарования начал потихоньку заполнять ее душу, горящую раньше так жарко, так весело фонтанировавшую искрами, с этим холодом надо было бороться, ведь он способен на все, даже прочертить острой льдинкой преждевременные морщины!

И в этот момент ей подвернулся Сережа Акатов, мальчик с шоколадными глазами, мальчик, чье дыхание пахло молоком, а тело было похоже на тело молодой пантеры, убитой Адой когда-то давно, во время сафари, в волшебной Африке.

Он был таким новым, юным, свежим и… таким управляемым. Он был как кусок податливого пластика, из него можно было слепить что угодно, а потом, когда надоест, смять в бесформенный разноцветный ком, бросить в угол и уйти. Заняться своими делами.