Проклятие обреченных
Шрифт:
– Ради тебя только, – обмолвилась как-то Клавдия. – Кабы не было тебя, я б ни вот столько от ихней семьи не взяла. Нешто не знали они столько лет, что вдова их сына с ребенком одна без средств осталась? Да в жизни не поверю, чтоб евреи да так бедствовали, да не могли чем помочь, они всегда хорошо живут, хоть мне сроду не надо от них ничего…
Клавдия так и не простила покойной свекрови той злополучной посылки, и Ада понимала, почему мама недобрым словом поминает бабушку, и понимала, что мама не может любить дядю Леню, потому что его-то жизнь не была неудавшейся… Но Ада продолжала ревновать и потом, когда они все же переехали в Москву и поселились все вместе в большой квартире на двенадцатом этаже новостройки, откуда было видно чуть не весь город, где много было
Ада ревновала, потому что мать умела привлекать к себе внимание дяди Лени, для этого ей стоило всего лишь напиться! С ума сойти, ведь раньше она уверяла, что пьет от беспросветной жизни, а теперь-то с чего? После первых инцидентов дядя Леня опустошил домашний бар, унес куда-то те бутылки, что уцелели после маминого набега, и больше не пополнял его. Но мать находила, что выпить. Деньги, выдаваемые ей на ведение хозяйства, на спиртное не тратила, это было табу, наложенное железным принципом – мол, пью на свои, чужого не беру. Она сняла деньги с книжки, справедливо рассудив, что теперь уж найдется, на что отпраздновать свадьбу дочери. Два или три раза в месяц она, уже чувствуя обреченно, что ей не справиться с собой, шла в магазин и покупала выпивку… Клавдия, простая душа, никогда не могла скрыть опьянение, закрыться, например, в своей комнате, сказаться больной, ей требовалась публика, хотелось быть на людях, хотелось петь свои странные песни…
Но в конце импровизированной вечеринки у нее непременно схватывало сердце, и дядя Леня, вот чудак-то, неизменно бежал вызывать бригаду врачей, да не скорую помощь, а ту, что ездит за деньги к таким, как мать. Врач-нарколог ставил ей систему, колол витамины и еще какие-то лекарства, от которых лицо Клавдии расслаблялось, морщины разглаживались, она успокаивалась и засыпала. Всякий раз врач говорил дяде Лене, что больную надо бы понаблюдать, рекомендовал хорошую клинику… Однажды они отважились, но и клиника не принесла матери пользы.
Выписавшись, мать снова напилась, и снова все повторилось – гулянка, врач, система, клиника, выпивка. Ада ревновала дядю Леню к матери, слишком уж он беспокоится за эту алконавтку, слишком много денег на нее тратит! Да за те деньги, что он потратил на пребывание матери в клинике, можно было купить… Что угодно можно было купить! Дядя Леня ни в чем не отказывал племяннице, ничего для нее не жалел, но ей хотелось быть в центре его внимания. Она хорошо училась – светлая голова досталась в наследство от отца! – не болела, с ней не было никаких особенных проблем, и только ревность порой толкала ее на странные поступки, диктовала мысли, от которых щекотало в позвоночнике… Как будто она подошла к самому краю пропасти и заглядывает в нее…
Однажды Ада пришла из школы и обнаружила мать за любимым делом. Выхватила у нее недопитую бутылку коньяку, про себя отметив – ишь ты, перешла на напитки поблагороднее, раньше была рада простой горькой да адскому зелью бабы Насти! – и отправила спать, подгоняя кулаками. Мать как упала ничком на свой диван, так и отрубилась, почти уткнувшись лицом в подушку, неловко вывернув шею. С края перекошенного рта потянулась струйка слюны, и Ада брезгливо вздрогнула. Ей представилось вдруг так отчетливо, так ясно – вот она идет в свою комнату, берет с полочки нож, нож с птицами, нож, чья рукоятка вечно хранит тепло незримой руки…
Разве не было этого в обычае ее народа? Разве ее племя, о котором она уже прочитала так много книг, не избавлялось от неможных, от стариков и старух? Естественная смерть казалась им даже чем-то постыдным. Умершие от болезни полагались съеденными злым духом-кэле. Такие покойники не
И не будет всей этой суеты, вызовов врача, дорогостоящих каникул в клинике… И дядя Леня будет принадлежать ей одной, и Ада больше не будет чувствовать стыда за мать перед ним. Ада не видела, не могла видеть, как в эту минуту изменилось ее лицо, а если бы увидела, то испугалась. Это было лицо злой колдуньи, ведьмачки, шаманки, совершающей темный обряд, – губы стали ярче, глаза закатились, показав полоску голубоватого белка, под ними нарисовались синие тени…
Но тут мать всхрапнула, и морок отлетел от Ады, и бесшумно она вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.
Не прошла даром ее маленькая ворожба с самой собой. Мать отправилась в клинику и чувствовала себя лучше, чем обычно, только жаловалась на скуку, на то, что в отдельной палате ей из-за тишины страшно засыпать по ночам. Попросила даже у Ады, чтобы та взяла в библиотеке для нее книжку, которую читала еще в юности. «Ярмарка тщеславия». Ада записала автора и название, но взять книгу не успела, потому что на следующее же утро из клиники позвонили. Мать, оказывается, умерла. Это случилось ночью, она не успела крикнуть, не успела позвать на помощь, и дежурная медсестра нашла ее только утром. Ада подслушала разговор между дядей Леней и сестрой, девушка говорила, что эта смерть произвела на нее особенно тяжелое впечатление.
– Больная не жаловалась на сердце, только говорила про страх, на приступы паники, это может быть признаком заболевания, но мы считали – у нее алкогольный психоз, как и у многих здесь… Знаете, больная смотрела, широко раскрыв глаза, куда-то в угол, глаза ее почти вылезли из орбит, как от удушья. Но лицо казалось очень спокойным, будто она видела свою смерть, и смирилась с ней, и приняла ее, как благо…
Кто знает, быть может, даже неисполненные намерения имеют силу и в последние мгновения своей жизни Клавдия видела свою дочь – выходящую из темного угла, с лицом одержимой шаманки, с ритуальным ножом в руках?
Глава 11
В семнадцать лет Ада, как положено, влюбилась в негодяя.
Вообще-то влюбляться в негодяев, когда тебе семнадцать лет, очень полезно. Это тонизирует, а также помогает оценить ненегодяя, который прибудет позже, закаляет для дальнейших житейских трудностей. Но Ада не планировала в своей жизни никаких трудностей, и первая любовная неудача приняла в ее глазах масштабы национальной катастрофы. А ведь все так хорошо начиналось, они были такой красивой парой! Она – студентка психологического факультета, бодренькая, отточенная, глянцевая. Племянница состоятельного человека, приезжающая на занятия в гоночном автомобильчике своего любимого красного цвета. Он – чертовски обаятельный, феерически красивый, рост метр девяносто, бритый наголо, с золотым колечком в ухе. Строгость его костюмов смягчалась безумием дизайнерских сорочек. Михаил Панов сделал Аде предложение после трех месяцев знакомства и подарил колечко с аквамарином («Это твой камень!»). Ада, влюбленная к тому моменту по уши, согласилась. Дядя Леня советовал подождать. Впрочем, он навел справки о Панове и, кажется, остался доволен будущим зятем, особенно тем обстоятельством, что племянница выбрала не бездельного тусовщика, не юнца с оловянными от кокаина глазами, но человека дельного, сметливого, самостоятельно достигшего какого-никакого успеха. Михаил торговал иллюзиями – даже не торговал, а давал их напрокат в формате VHS и DVD. Впрочем, сам он не любил распространяться о принадлежащей ему сети видеопроката, рассчитанно раскинутой по спальным районам мегаполиса, но зато знал толк в смешном и трагическом, любил обсудить хитрости Хичкока и странности Тарантино, ценил кровавый романтизм Ромеро и депрессивный комизм Коэнов. Мечтал и сам снять как-нибудь, на досуге, небольшой концептуальный киношедевр.