Проклятие чародея
Шрифт:
— Ну, что я говорил, сир? — прервал его принц Кроц. — Говорил я вам, он что-то затевает, когда смотрю — стоит, вертит кольцо и бормочет что-то под нос. Я сразу понял, жди от него беды. И ведь прав был, а? Если он из этих, из чародеев, лучше от него сразу отделаться, не то хлопот не оберешься. Кляп — это так, игрушки. Прикончим его, пока не накуролесил, и дело с концом.
Уэйт-Базеф смотрел на них расширившимися от ужаса глазами.
— Разве вы не поняли, принц, что в данный момент он нам нужен?
— Вовсе даже не нужен, — продолжал настаивать тот. — От колдуна надо отделаться немедля, ведь у нас еще останется баба.
Заметив, что его величество всерьез задумался, Гроно
— И не думайте! Дама, которую вы похитили… та самая леди, что стоит перед вами… — Каравайз повелительно тряхнула головой, но камердинер в запале не замечал ничего вокруг. — Эта дама — ее светлость леди Каравайз Дил-Шоннет, единственная дочь его милости Бофуса Дил-Шоннета, герцога Ланти-Юма! Итак, что вы скажете на это?
Похитители с интересом посмотрели на стоявшую неподвижно Каравайз.
— Это правда? — спросил его величество. Молчание.
— А ну, отвечай, девчонка! — Принц Кроц занес руку для удара, и у наблюдавших за этой сценой пленников перехватило дыхание.
— До чего импульсивна юность, — вздохнул король Пустис. — Терпение, сын мой. Можно все решить без применения насилия.
Схватив Каравайз за правую руку, он наклонился, чтобы рассмотреть массивное кольцо на ее среднем пальце.
— Видите? Старик не солгал! Вот он, герб Дил-Шоннетов!
— Недурное колечко, потянет на много монет. Подержите ее, сейчас сниму.
— Ни в коем случае. Сын мой, когда же вы наконец уясните разницу между леди и простой девкой? — Король Пустис выпустил руку пленницы.
— Особой разницы не вижу, — проворчал принц. — Леди, девка, баба — все они одинаковы. Крик, визг, сплошные ужимки да дырка такая, что заглотит человека целиком. Свечи потушишь и поди разберись, кто из них…
— Довольно, принц Кроц, — по-отечески строго оборвал его король. — Мы не потерпим вульгарности в своем присутствии. Она оскорбительна для нашего королевского достоинства. А в том, что касается леди… она ведь и вправду знатная леди, принц… с ней мы будем обращаться с любезностью, которой требует ее высокое положение. Дочь герцога! — Пустис задумался. — Это совершенно меняет дело. Нам повезло, неслыханно повезло. Но действовать нужно осторожно.
— Но, сир… Что делать, когда сдохнет старый хрыч? Этот долго не протянет. А лысый ловкач? С ним вообще надо ухо держать востро, как бы чего не отчебучил.
— Если чародей не может двигаться и говорить, он нам не страшен. Но нам дорого душевное спокойствие дражайшего наследника, и посему мы даем ему наше королевское слово, что при первом же удобном случае заменим два бракованных элемента.
— А баба… в смысле, леди? — мотнул головой в сторону девушки недовольный принц Кроц.
— Извольте проявить должное почтение, принц. Она его заслуживает как дочь правящего герцога и, стало быть, особа почти одного с вами положения.
Повернувшись к Каравайз, король Пустис галантно расшаркался:
— Мадам, мы крайне сожалеем о причиненных вам неудобствах и надеемся исправить этот досадный промах. В знак расположения и проявления доброй воли предлагаем вам воспользоваться гостеприимством королевской венеризы «Великолепная». — Отвесив низкий поклон, он предложил ей руку.
Напрасно Гроно и Уэйт-Базеф ждали от Каравайз презрительной отповеди мерзавцу.
— Сир, наша встреча произошла при в равной мере необычных и непредвиденных обстоятельствах, — ответила она, спокойно выдержав его взгляд. — Хотя претензии ваши еще не доказаны, я ничуть не сомневаюсь ни в искренности ваших убеждений, ни в благородстве помыслов. Более того, известная гибкость и способность приспосабливаться к перемене обстоятельств, — безусловно, признак зрелости ума. Мудрость диктует необходимость
Не обращая внимания на недоуменные взгляды собратьев по несчастью, она оперлась на руку его величества.
— Мадам, я восхищен вашим здравомыслием, — произнес польщенный Пустис.
Так, рука об руку, они и вышли из трюма в сопровождении разозленного принца, не забывшего надежно запереть за собой дверь.
Настали времена сплошного кошмара. Питаясь жизненной силой свежих жертв, «Великолепная» уверенно шла вверх по течению, поблескивая на солнце золочеными башенками и заставляя потрепанные вымпелы струиться по ветру. Не один путник, наблюдавший с берега эту картину, останавливался, в изумлении выпучив глаза. Впрочем, несмотря на данное сыну обещание, король Пустис так и не заменил наших невольников более «пригодными».
Деврас, Гроно, Уэйт-Базеф денно и нощно были прикованы к жутким своим лежанкам посреди колышущихся джунглей мерзких отростков. Венериза отличалась завидным аппетитом и питалась регулярно по несколько раз на дню.
Деврас в жизни не испытывал такого ужаса. Невозможно передать словами ощущения, когда он, абсолютно беспомощный, чувствовал, как пульсирующие у самого сердца щупальца высасывают его силу и саму жизнь. Никакие труды философов не могли подготовить к изощренности этой затяжной казни. Он уже смирился с тем, что пока «Великолепная» не высосет его до конца, его место будет там, у колоды.
Большую часть времени он спал, находя во сне единственное спасение от чудовищной реальности, в которой приступы нестерпимой муки перемежались с периодами не менее тягостной пустоты. С каждой потерей жизненных соков он чувствовал себя все более усталым и больным. Сон, конечно, возвращал бодрость и силы, но в недостаточной степени. Постоянно пребывая в полузабытьи от истощения и изнеможения, Деврас даже не помышлял о побеге. Думать о чем-либо, кроме надвигающейся смерти, было невмоготу.
Не лучшим образом обстояли дела и у Гроно с Уэйт-Базефом. Гроно первые часы своего заточения рвался из пут, кричал и всячески поносил похитителей. Позже, когда «Великолепная» отведала и его сил, старик приумолк. Взгляд его стал бессмысленным, тяжелые веки опустились, полуприкрылись глаза, челюсть безвольно отвисла. Трудно было понять, в сознании он или уже нет.
Уэйт-Базеф чувствовал себя лучше других. Дисциплинированный ум опытного чародея позволял ему сохранять относительную ясность мысли. Но физическая слабость, кляп и связанные руки не давали ему прибегнуть к магии. Проходили часы, силы все убывали, и даже размышлять о путях спасения было тяжело.
Короткая передышка наступала по вечерам, когда король Пустис на пару часов вставал на якорь, давая венеризе отдохнуть. И когда «Великолепная», тихо покачиваясь на волнах, теряла аппетит, наступала пора вечерней кормежки пленников. Еду разносил либо сам король, либо его младший брат, по уши заросший грязью герцог Чидль, либо кто-то еще из дюжины столь же неопрятных герцогов и принцев, каждый из которых принадлежал к королевскому роду Вурм-Диднисов. Женщин, за исключением Каравайз, на борту не было, а она в трюме не бывала: или не могла прийти, или не хотела. На время еды изо рта Уэйт-Базефа убирали кляп, и ученый глотал скудную пищу с приставленным к горлу стальным лезвием. Одно непонятное слово — и он бы тут же поплатился жизнью. При, более благоприятных обстоятельствах Уэйт-Базеф, возможно, и рискнул бы воспользоваться чарами, но; теперь его волю придавила свинцовая тяжесть обессиленности.