Проклятье ведьмы
Шрифт:
Потом спросил, что с ним случилось тогда, там, в траве, когда он выскочил оттуда с безумным видом.
Канаван со вздохом снял очки.
— Фрэнк, я знаю, вы хотите мне добра, но есть загадка в этом дворе, и я хочу ее разгадать. Не знаю, что это — изменение перспективы, размеров, но что бы ни было — это явный вызов. Я найду, докопаюсь до истины. Если вы думаете, что я сошел с ума, мне жаль, но я не найду покоя, пока не разгадаю тайны этого клочка земли.
Он нахмурился, надел очки.
— В тот день я стоял, смотрел в окно, и вдруг меня охватило непреодолимое желание выйти. Я бросился
Невероятно, но я блуждал там целый час. Двор как будто вытянулся и стал огромным, когда я попал в него. Я, должно быть, ходил кругами и, клянусь, прошел многие мили! — Он покачал головой и продолжал: — Выход нашел случайно. Но самое страшное, что, как только я вышел, испугался и почувствовал беззащитность и мне захотелось нырнуть обратно! Несмотря на чувство тревоги и уныния, которое я испытал там.
Я ушел от Канавана с чувством глубокого беспокойства. И оно оправдалось, когда зашел к нему несколько дней спустя. Канаван исчез. Передняя дверь была открыта, как всегда, но его не было в доме. Я прошел в кладовую, выглянул в окно и вдруг заметил веревку, тянувшуюся от дома и пропадавшую в траве. Я понял замысел Канавана. Боясь заблудиться, он хотел выйти из зарослей, держась за веревку.
Я решил подождать его и, пройдя в лавку, стал рыться в книгах. Прошел час, и я начал беспокоиться. В конце концов вернулся в кладовую и, открыв дверь, громко его позвал. Странно, но было такое ощущение, что мой крик заглох на границе с травой. Я позвал снова и, не получив ответа, решил идти за ним по протянутой веревке. Конец ее был надежно привязан к массивной ножке тяжелого стола.
Нырнув в траву, сначала шел легко и быстро, но потом стебли стали толще и гуще, и я с трудом прокладывал путь.
Вскоре меня охватило чувство затерянности и тоски. Что-то несомненно было дьявольское и нечистое в этом месте. Вскоре я увидел, что веревка оборвалась — зацепилась за колючий куст. Вероятно, Канаван не заметил этого и пошел дальше, держа оторванный конец в руке.
Я остановился и, приставив ладони рупором ко рту, крикнул. Мой крик увяз, утонул в зарослях. Это испугало меня, но я двинулся дальше. Теперь приходилось расчищать себе путь руками.
Пот заливал глаза, голова болела. Внезапно почувствовал, что не один в траве. Волосы встали дыбом — кто-то или что-то явно подползало ко мне сзади, и я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Страх вдруг сменился вспышкой ярости. Я страшно разозлился на Канавана, на проклятый двор и на себя. Сейчас докопаюсь до корней этой дьявольщины. И, резко обернувшись, бросился туда, где притаился мой преследователь.
Гнев перерос в леденящий ужас.
В тусклом, с трудом пробивавшемся сквозь толстые густые заросли солнечном свете я увидел Канавана, стоявшего на четвереньках, похожего на зверя, приготовившегося к прыжку. Очков на нем не было, одежда изорвана в лохмотья, безумная усмешка искажала рот в полуоскале.
Я застыл как парализованный, молча уставясь на него. Канаван смотрел на меня, и в глазах его не было даже проблеска узнавания.
— Канаван! — крикнул я, опомнившись. — О, ради Бога, Канаван, вы меня не узнаете?
Он ответил глухим рычанием. Его тело напряглось в преддверии прыжка.
Подгоняемый диким страхом, я бросился прочь. Страх придал мне новые силы. Не чувствовал, как больно хлестали меня стебли, как ранили острые колючки. Все мои усилия сконцентрировались на одном — я должен был выйти отсюда, из этих дьявольских зарослей, убежать от чудовища, которое преследовало меня. Я задыхался. Ноги слабели. И вдруг меня поразила мысль, что бегаю кругами.
Наконец я вырвался на опушку травяных джунглей. Передо мной лежало открытое пространство, а за ним — дом Канавана.
Не останавливаясь, задыхаясь, я добежал до двери. По непонятной причине был уверен, что преследователя не остановит открытое пространство, но даже не обернулся, чтобы удостовериться в этом.
В гостиной я бросился в кресло.
Наконец дыхание успокоилось, хотя ужас, сковавший меня, не отпускал. Вспоминая налитые нечеловеческой злобой глаза Канавана, я понимал, что его мозг не только претерпел изменения в связи с каким-то шоком, но полностью разрушен, теперь лишь смерть будет для него вероятным избавлением.
Мучаясь дурными предчувствиями, я вызвал полицию и «скорую помощь».
Что за этим последовало, включая непрерывные допросы, оставило меня в состоянии нервного коллапса.
С полдюжины полицейских с полчаса прочесывали волны бурых зарослей, но не нашли и следов Канавана.
Они были возбуждены, злы и чем-то сконфужены. Заявили, что ничего не увидели и не услышали в траве за исключением прятавшейся там бродячей собаки, которая избегала встречи, но время от времени они слышали ее рычание в зарослях.
Я открыл было рот, но вовремя одумался и промолчал. Полицейские и так смотрели на меня с откровенным подозрением, будто считали, что я не в своем уме.
Предупредив, что, возможно, меня вызовут для дальнейшего допроса и что мои собственные владения могут тоже подвергнуться обыску, они с неохотой разрешили мне уйти.
Канаван был занесен в список пропавших людей. Мол, внезапно потеряв память, он покинул свой дом. Такое случается сплошь и рядом.
о я не успокоился.
После шести месяцев методичной работы в библиотеке местного университета, я откопал кое-что. Это могло пролить свет на случившееся, хотя идея казалась мне весьма фантастической.
Заголовок тоненькой рукописи 1695 года гласил: «Смерть Гуди Ларкинс, ведьмы».
Как рассказал древний автор, соседи обвинили Гуди Ларкинс в том, что она обратила заблудившегося ребенка в дикого пса. Тогда, после Салемского процесса, ведьм хватали направо и налево. Гуди приговорили к смерти. Вместо сожжения ее завели в болотистые дебри и пустили по ее следу голодных псов.
Когда те настигли Гуди, она крикнула так, что было слышно ее соседям, которые возвращались домой:
— Будь проклята эта земля, а тот, кто попадет сюда, превратится в зверя, загрызшего меня!