Произведения
Шрифт:
И так — днями напролёт, без устали, без отдыха. Ветки, прутья, вата, пакля, мох — всё идёт в дело. А это что тащит такое ослепительно-голубое? Батюшки! Да это же клубок моих ниток. Добралась!
— Эй, брось! Отдай, говорю! Воровка бесстыжая!
Красавчик крутится поблизости — никак не может взять в толк, чем это так занята его подруга. Всё пытается отвлечь её от столь скучного дела, вовлечь в прежние игры. Но каждый раз разочарованно, ни с чем вынужден удалиться восвояси. Да, вот уж воистину: «интересы разные у нас…»
Несколько
Да и мне, если честно, сейчас не больно-то до гостей. У нас тут — вавилонское столпотворение под названием «ремонт». Теперь каждая минута на учёте. Вот, пожалуйста, не успела в дом войти — уже строители кричат: видно, что-то срочно понадобилось. Да нет, не по-доброму как-то кричат — тревожно. Не беда ли там какая? Ой, неужто кто с крыши сорвался?! Да нет, вроде — вон они, все трое, на верхотуре — только что сбросили старую крышу. Но лица — точно что-то случилось. Господи, что там ещё? Мигом взбираюсь по лестнице наверх и… протираю глаза. Сплю, наверное, снится.
Трое могучих мужиков понуро стоят и растерянно мямлят что-то, оправдываясь. А моя Бэла — эта кроха, эта добрейшая душа разъярённой фурией кидается на них. Вы когда-нибудь видели, чтобы белка бросалась на человека? На мужчину? А — одна на троих?! Вот и мне показалось, что брежу.
— Эй, ладно тебе, будет!
— Ну, чего завелась? Хватит уж!
— Да не видели мы, ей-богу же не видели! Ну скажите вы ей! — Моему появлению, кажется, рады обе стороны.
— Ну откуда мы знали-то? — наперебой пускаются в объяснение строители. — Шифер скинули — под ним куча хламья. Хотели тоже сбросить. Хвать — а они как запищат! И тут эта налетела — как ненормальная. Будто мы — злодеи какие. Откуда нам было знать?!
Бэла тем временем, чуя во мне защиту, бросилась к шевелящейся мяукающей груде хлама. Вырыв оттуда нечто крохотное, писклявое, лысое, в ошмётках налипшей пакли, она захватила это нечто в рот — почти целиком, так что теперь этот жалкий безнадёжный писк исходил уже откуда-то из её собственной утробы.
Мгновение она стояла у разорённого гнезда, возле оставшихся в нём детёнышей, решаясь. Её маленькое тельце пульсировало тяжело и часто, будто невидимый насос всё нагнетал, нагнетал в неё густой и вязкий ужас. Казалось, ещё одна его капля — и произойдёт взрыв.
— Не надо, Бэла, оставь свою кроху. Давай я унесу сейчас всех вместе. Сколько их там у тебя? Да успокойся ты, ради Бога, никто на твоих головастиков не покушается!
Но она уже решилась. Мать спасала своего детёныша. Будто став невесомой и крылатой, Бэла с живой драгоценной своей ношей — от нас птицей — на ближайшее дерево (а ведь до него — несколько метров!) По стволу — вниз. По земле стелящимися осторожными прыжками — до дома, где живу я. По сосне, что рядом с ним, — вверх, до самого второго этажа. С него ласточкой — на балкон. По перилам — до стены. По ней — на крышу…
Ну,
До этого дня я была уверена, что белки безголосы. Уж сколько лет с Бэлой дружу, каждый год бельчат её вижу, но ни разу не слышала, чтоб они голос подали. Цокают — это да, когда запугать или же обругать хотят. А вот так, чтобы в голос, — такого никогда не…
И в это мгновение меня осеняет: да нет же, было, было — слышала я голос белки. Ясно вспоминаю, как совсем недавно, с неделю, пожалуй, назад, вот здесь, у этого самого дома, пробегая, услышала я — нет, не услышала, а прямо-таки напоролась на мучительный, будто предсмертный, стон. Шёл он сверху, и я стала искать глазами застрявшую в ветвях большую смертельно раненную птицу. Но не увидела. Стон между тем превратился в сдавленый утробный хриплый крик и оборвался. Исчез. «Всё, — решила я, — кончено»… И только вот сейчас осознала: в тот момент здесь, на этом чердаке, вот этих самых бельчат рожала моя Бэла. В страданиях и муках. Как и каждая мать.
Осторожно-осторожно, стараясь никак не потревожить бельчат, собираю остатки разорённого гнезда, чтобы унести, устроить в другом месте. Однако даже встать не успеваю. Запалённо шумно дыша, возвращается Бэла, выхватывает из гнезда ещё одного своего детёныша и — прежним путем. Того, значит, определила, за этим примчала. Следом спешу и я с тремя оставшимися. Не по соснам, конечно, как она, а естественно, по земле. Потом — через комнаты, по лестнице на балкон и дальше — на чердак. Здесь мы с ней и встречаемся.
— Вот, — показываю ей свою ношу, — все трое, в целости и сохранности. Давай сюда и тех двоих. Куда ты их впопыхах-то бросила?
Кладу перед нею гнездо с бельчатами. Сама же скорее ухожу — пусть теперь одна, без свидетелей, устраивает свою эвакуированную ребятню. Найдёт ли тех двоих? Если второпях положила на крышу, могли скатиться вниз — там очень круто.
Ближе к вечеру Бэла прибежала ко мне ненадолго — измученная, но уже вроде чуток успокоилась. Много и жадно пила, потом принялась торопливо есть. А я тем временем успела заглянуть на чердак. В гнезде безмятежно тихо спали малыши, все пятеро. Ну, слава Богу!
Однако какими же беспокойными соседями оказались эти эвакуированные! Прежде всего, у нас с ними категорически не совпадает режим дня. Укладываются они раным-рано, а поднимаются ни свет ни заря. Ох, и весёленькая же началась у меня жизнь! Перво-наперво — каждодневная сверхранняя побудка. Ещё потемну, когда и солнце-то не пробудилось, по гулкой металлической крыше: бум-бом, бум-бом! Ближе! Громче! Ещё громче! Чертыхаясь, натягиваю на голову подушку. Но и через неё слышу мелкий дробный перестук. Теперь уже совсем рядом, на балконе. Ах какое недовольное цоканье! Какая начинается ругань у пустой кормушки!