Профессорятник
Шрифт:
Можно, конечно, иронизировать над американской идеей цеплять навигаторы прогульщикам, но разве инициатива генсека Юрия Андропова в начале восьмидесятых устраивать облавы в кинотеатрах прямо во время сеансов, когда милиционеры и дружинники искали прогульщиков среди зрителей, является менее идиотской? Если экономика СССР пришла в упадок из-за разгильдяйства, прогулов и пьянства на предприятиях, как считали советские лидеры, то следовало менять саму экономику (как в известном анекдоте об убыточном борделе, где постоянно меняли мебель, вместо того, чтобы сменить представительниц древнейшей
В этой связи возникает и следующий вопрос: а стоит ли вообще контролировать посещение занятий в университете, считать его обязательным, и не является ли самой настоящей глупостью применять меры наказания за пропуски, снимать в балльно-рейтинговой системе баллы за непосещение? Ведь есть немало одаренных студентов, которые вполне успешно сдадут большинство экзаменов по книжкам? Студент — это не «г.., плавающее на поверхности явлений», как однажды цинично заметил мой коллега-философ, а вполне взрослый человек, который должен понимать, куда он пришел и зачем.
Но, этот вопрос не столь элементарен, как кажется. Во-первых, многие университеты мира своими уставами обязывают студентов посещать все виды учебных занятий, определенных учебным планом, а кафедры, в свою очередь, могут специальными решениями снимать баллы за непосещение занятий, особенно при кредито-рейтинговой системе обучения. А, во-вторых, что не менее важно, вряд ли стоит переоценивать степень самостоятельности студентов: разрешить им увиливать от занятий и сдавать экзамены по книжкам — значит, завтра в аудиториях останутся их единицы. Наконец, в-третьих, учебными планами предусмотрены лабораторные и практические занятия, лишь посетив которые можно получить многие практические навыки.
Как бы там ни было, в СССР посещение занятий считалось «святой» обязанностью студентов, и за этим пристально следили комсомольская и партийная организации, деканаты, а также кафедры. Об одном поучительном «опыте» контроля кафедрой экономической географии за посещением студентами лекций и практических занятий мы попытаемся рассказать. Командовал «педагогической экзекуцией» профессор Сутягин Павел Григорьевич — легендарный советский дипломат и разведчик, дважды плененный немцами и дважды «обмененный» и возвращенный в СССР, друг известного норвежского ученого и путешественника Тура Хейердала, и наконец, допрашивавший самого известного немецкого летчика-аса Мюллера.
На заседание кафедры пригласили несколько «отъявленных» прогульщиков с тем, чтобы оказать на них меры общественного воздействия. Казалось бы, уж кто-кто, а «развязавший язык» самому Мюллеру, Павел Григорьевич найдет эффективные методы влияния на студентов, нарушающих общепринятую дисциплину.
И вот в кабинет заведующего, где шло заседание, приглашается прогульщица Вера Чумакова — студентка четвертого курса.
Сутягин: Проходи, деточка, садись дорогая. Только не волнуйся, пожалуйста: здесь все твои искренние друзья. Расскажи нам, сколько часов тобой пропущено и объясни нам, что же с тобой происходит такое?
Чумакова (волнуясь, заплетающимся языком): Мною пропущено сорок..., нет, двести серок часов из-за
Сутягин: Головушка, говоришь, болит? Ах, бедненькое мое дите, это дело запускать ни в коем случае нельзя— поверь мне. Кстати, имей в виду: у меня всегда с собой есть таблетки от головной боли— подходи в любой момент и спрашивай, не стесняясь (жена профессора — врач Ирина Сергеевна надежно снабжала его всякими лекарствами).
Соколов: Павел Григорьевич, не «бедненькое дите», а отпетая бездельница и халявщица, лоботряска. Повесить тебя надо, Чумакова — и все дела. Ишь, ты, головушка у нее болела? По «балде» надо было своевременно дать — тогда бы, может, она чуть-чуть и просветлела у тебя — иди отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели.
Сутягин: Олег Васильевич, так нельзя! Как говорится, у каждого святого есть прошлое и каждого грешника есть будущее. Ну, оступилась девочка, с кем не бывает. Давайте дадим ей шанс исправиться. Ступай, Верочка, дорогая, ступай детка. Кто там следующий?
В кабинет приглашается еще одна прогульщица — Татьяна Анцупова.
Сутягин: Расскажи, Ганечка, комиссии, а тебе-то что мешало аккуратно посещать занятия на факультете? Может быть, у тебя тоже возникли какие-то проблемы со здоровьем? Расскажи нам — твоим старшим товарищам.
Соколов (шепотом): Тамбовский волк ей товарищ.
Татьяна: Слава богу, проблем со здоровьем у меня пока нет. Мною пропущено около 200 занятий из-за того, что живу слишком далеко — за Гатчиной, в деревне...
Сутягин: Дй-я-яй, нехорошо пропускать занятия. Может быть, Танечка, у тебя нет денег на дорогу в институт, так ты так и скажи. Отвечай честно — я же тебе всегда дам денег на транспорт, только не стесняйся, дорогая.
Соколов: Павел Григорьевич, лучше мне дайте денег на пол-литра — вот я никогда не стесняюсь. Это такая же ба-клушница и шалопутка — взашей надо гнать с факультета, а не выгораживать.
Сутягин: Подождите, Соколов: всех разгоните, затем вас попрут за ненадобностью. Так, может быть, Танечка, тебе лучше переселиться в общежитие на Новоизмайловский проспект? Хочешь, я похлопочу.
Соколов: При таком посещении, Павел Григорьевич, Анцуповой все равно где жить — в деревне под Гатчиной или на Альфе-Центавре. Толку не будет. Иди вон отсюда, Анцупова, не мельтеши перед глазами.
Педагогическая «трепка» превращалась в веселую говорильню, и последний «аккорд» в ней поставил не какой-нибудь там очередной филонщик-разгильдяй, а VIP-прогульщик — серебряный призер Монреальской олимпиады, толкатель ядра, добродушный двухметровый гигант N. Оправдание известного спортсмена окончательно развеселило присутствующих, превратив заседание в развеселый фарс. А «выдал» он буквально следующее: