Профессор Вильчур
Шрифт:
– Мне кажется, что если вырезать здесь сантиметра три, – увлеченно говорила она Донке, – а здесь присборить, то складки хорошо уложатся… Она задрапировала на себе платье, приложив его к бедрам и плечам.
– Замечательно укладываются, – с улыбкой заметил Вильчур.
– Действительно так будет хорошо? – спросила она серьезно.
– Дорогая моя, если бы я хоть чуточку в этом разбирался.
Донка опустилась перед Люцией на колени и, оттягивая вниз платье, сказала:
– Если выпустить здесь сантиметра два, то и длина будет подходящей.
Вильчур кашлянул.
– Хм, когда вы здесь закончите, то сообщите мне, пожалуйста.
– Хорошо, хорошо, – рассеянно ответила Люция, – уже заканчиваем.
Вильчур вышел и сел на крыльцо рядом с Емелом, который занимался закруткой папирос. Раньше Емел никогда этого не делал. Вильчур
Раньше, видя профессора приготавливающим папиросы, он как-то сказал:
– Вот маленькая деталь, характеризующая человека: мысль о будущем, забота хоть о ближайшем, но все-таки о будущем.
– Ты находишь в этом что-то плохое? – спросил Вильчур.
– Натурально, сир. Может ли быть голова постоянно забита будущим? Разве ты не видишь катастрофических результатов такого состояния?
– Признаться, не вижу, приятель.
– Потому что не умеешь смотреть на вещи философски, далинг. Ну, задумайся: люди постоянно беспокоятся о будущем, каждый день о завтрашнем дне и только о завтрашнем. Поэтому они не замечают такой мелочи, как день настоящий. Не замечают настоящего и снова живут завтрашним, а когда этот завтрашний день становится действительностью, когда часы отмерят соответствующее количество часов и перенесут их в то завтра, уже не обращают на него никакого внимания, потому что, как безумные, всматриваются в следующее завтра. Рядом свершаются события, меняются времена, что-то происходит, а они этого не видят, не могут сконцентрировать на этом свое внимание, потому что все их внимание сконцентрировано на будущем. Если бы я писал монографию о нашем времени, то озаглавил бы ее так: "Люди без настоящего". И только находясь на ложе смерти, когда из уст врача человек слышит, что для него уже нет никакого завтра, только тогда он постигает свое сегодня, но, к сожалению, это сегодня не очень привлекательно. И вот таким хэппи эндом заканчивается длинная картина жизни двуногого существа, лишенного оперенья, но обремененного причудой гнаться за завтрашним днем. Не считаешь ли ты, маэстро, что в этом заключена парадоксальная расточительность?.. Не кажется ли тебе, что в этой системе существования на непоколебимом фундаменте почивает кретинизм? Если заявишь, что эта система является совершенным наркотическим средством против сознания протухшей скуки сегодняшнего дня, я скажу тебе, что отмечаю в этом глубокую мораль. Не напрасно врачи на протяжении долгих лет отрицательно относятся к использованию наркотических средств при родах. Какой-то смысл должен быть в этом. Почему тогда человек, рожая свое настоящее, должен быть одурманен лихорадочной мыслью о будущем? Нельзя быть мудрецом, не зная настоящего, не видя его и себя в нем. Теперь ты уже знаешь, почему я мудрец.
Застав сейчас Емела за приготовлением папирос, Вильчур заметил с улыбкой:
– Хо-хо, приятель, куда же девалась твоя мудрость, твое пренебрежение к "системе завтра"?
Не прерывая своего занятия, Емел ответил:
– Мою мудрость обнаружишь в ясном взгляде моих прекрасных глаз, а пренебрежение – в искривлении моих златоустых губ. Но если ты думаешь, что у меня поменялось мнение, то глубоко ошибаешься. Просто я заметил, что в последнее время ты как-то небрежно приготавливаешь папиросы, а поскольку я люблю курить плотные, я пошел на незначительный компромисс с превратностями жизни и сделал им маленькую уступку.
Вильчур посмотрел на свою дрожащую руку.
– Да… Небрежно… Ты прав, приятель. Постепенно человек становится совсем никудышным.
Емел чуть-чуть пожал плечами.
– И какой же отсюда вывод?
– Грустный.
– Я не разделяю такого мнения и могу смело заявить, что возражаю полностью и с самым глубоким убеждением.
– Каким же софизмом ты опять угостишь меня? – Вильчур вяло усмехнулся. – Ты же не станешь доказывать мне, что потеря руки или ноги, слуха или зрения становится радостным событием?
Емел аккуратно укладывал готовые папиросы в коробку.
– Радостное – это неточное выражение. Точнее будет сказать – полезное.
– В чем же его польза?
– В постепенности. Разумная природа придумала неплохое правило отучивания живущих
Вильчур нахмурил брови.
– С определенной точки зрения я могу согласиться с тобой. Но эти увечья и недомогания, о которых ты говорил, не всегда являются уделом стариков. Они часто обрушиваются на людей, которые находятся, по всеобщему признанию, в возрасте, называемом молодостью или юностью.
Емел закурил и, смакуя запах дыма, отрицательно покачал головой.
– Я не принимаю во внимание возрастной фактор. Он для меня не существует.
Вильчур засмеялся.
– Мне ничего иного не остается, приятель, как признать, что и здесь ты оригинален, потому что ты единственное исключение на свете, кто не принимает во внимание возраст.
– Я могу быть единственным, но разве это как-то опровергает правильность моих утверждений или логику? Возраст – это фактор времени и только времени.
– Ты глубоко ошибаешься. Во-первых, это не только дело времени, но и индивидуального развития в этом времени, вопрос внутренних и внешних достижений, вопрос духовной и умственной зрелости, вопрос общественного положения. Переходя от абстракции к реальности, возьмем близкий и очевидный пример – меня. По крайней мере, я не чувствую себя дряхлым и считаю, что мог бы быть гораздо более пригодным, если бы не повреждение руки, не это увечье. А во-вторых, ты ошибаешься, считая, что человека следует отучать от жизни, прерывая постепенно контакты с ней. Здесь психическое состояние, душевное играет большее значение, чем физические недомогания. Какие-нибудь незначительные осложнения вызывают порой полную апатию к жизни и равнодушие к смерти. Трехдневные мучительные боли у молодого и здорового человека могут вызвать такую реакцию, что он возненавидит жизнь и будет близок к самоубийству. А были у меня и
такие пациенты, которые после ампутации обеих рук и ног не переставали самым активным образом интересоваться всем, что их окружает.
Емел поднялся.
– Извини, император. Я лишаю себя права продолжать этот диспут, но сделаю это в другой раз. Сейчас, к сожалению, не могу уделить тебе внимание, так как приближается время моего ежедневного похода в Радолишки. А ты тем временем застрахуй свою аргументацию в каком-нибудь страховом обществе. Заработаешь на этом, так как тебе выплатят весьма солидную компенсацию. Ее разгромят так, что камня на камне не останется.
Он поднял над головой шляпу и затянул охрипшим голосом:
– Камень на камне, на камне камень, а на том камне еще один камень.
Он удалялся, напевая, а Вильчур с улыбкой наблюдал за ним. Он совершенно точно знал, что Емел ускорил свою прогулку в пивную только потому, что не мог найти контраргументов, а вообще не любил в дискуссии соглашаться с чьим-нибудь мнением.
Когда Вильчур заглянул к Люции, он застал ее за шитьем. Степень заинтересованности Люции ожидаемым балом оказалась для него неожиданностью. Как ему помнилось, в Варшаве Люция довольно редко бывала на балах или танцах, не увлекалась даже такими развлечениями, как театр и кино. Вильчуру казалось это вполне естественным, так как соответствовало его собственным интересам. Он считал Люцию очень серьезной девушкой, которая не напрасно посвятила себя такой ответственной и достойной работе, как работа врача.