Профессор Вильчур
Шрифт:
– Нет, Нина, это пустые слова. Я не потому хочу расстаться с тобой, что узнал о твоих любовниках, а потому, что… понял, насколько ужасна роль любовника чужой жены, насколько невозможно установить границу между тем, что ты называешь любовью, и тем, что твой муж назвал бы распутством.
Нина иронически рассмеялась.
– Дорогой мой, ты слишком легко хочешь подняться надо мной в своей морали.
До сих пор он старался не затрагивать того, что могло ее оскорбить. Однако сейчас сказал:
– Потому что это не так трудно.
– Ты весьма любезен.
Они замолчали. Нина
– Ты поступаешь не как мужчина, – отозвалась она наконец.
Он пожал плечами.
– А как бы поступил мужчина?
– Пожелал бы, чтобы я порвала с другими. Он сделал отрицательное движение головой.
– Ты совершенно меня не понимаешь.
– Но я хочу тебя понять.
– Прежде всего, я не верю, что ты смогла бы изменить свой прежний образ жизни. Образ жизни – это не дело случая, а просто следствие натуры данного человека. Но не об этом речь. Если бы я был даже уверен в том, что ты бросишь Корсака, этого англичанина и всех других, которых я не знаю, я все равно бы расстался с тобой. Я ни на йоту не хочу обидеть тебя, и более того, я вижу в тебе много достоинств: ты интеллигентна, изысканна, красива. Я уверен, что, расставаясь с тобой, не причиняю тебе никакой обиды, потому что я тебе безразличен.
Она прервала его:
– Судить об этом предоставь мне.
– Здесь играет роль исключительно твое задетое самолюбие, задетое тем, что расстаемся мы по моей инициативе. Так я хочу тебя успокоить: я не пытаюсь себя оправдывать и не вижу никакого своего преимущества, скорее наоборот. Я считаю, что эту игру я проиграл: ты останешься такой, какой была, какая есть, зато я должен пересмотреть свои позиции. Ты ни в чем не можешь себя упрекнуть, а я… Но давай не будем говорить об этом.
Нина подняла голову и спросила:
– Меня интересует еще только одно: ты встретил другую женщину?
В первую минуту он не понял, о чем она говорит:
– О нет, Нина! О Боже, как мы далеки друг от друга!
Она встала и начала медленно натягивать перчатки.
– Ну что ж, – сказала она с улыбкой. – Мне не остается ничего другого, как попрощаться с паном.
Она протянула руку, которую Кольский молча поцеловал, и медленно пошла к дверям. Там она повернулась:
– В сущности, ты хороший парень.
Пока он собрался что-нибудь ответить, она вышла.
С того дня он ее не видел. Прошли три недели. Он делал вечерний обход пациентов на втором этаже, когда прибежал санитар.
– Пан доктор, внизу пани Добранецкая, она спрашивает вас.
Он сразу догадался, что случилось что-то чрезвычайное. Когда он вошел в кабинет директора и увидел Нину, то ужаснулся. Она была бледная, глаза впали, руки дрожали.
– Что с вами? – спросил он, искренне обеспокоенный.
Она сказала с дрожью в голосе:
– Мой муж… С моим мужем очень плохо.
– Пан профессор вернулся?
– Нет. Я получила письмо из Мариенбада. Доктор Хартман пишет, что у мужа подтвердилось внутричерепное новообразование… Это, вероятно, уже вопрос лишь месяцев или даже недель… Страшно… Мне страшно…
Наверняка она не притворялась, ее отчаяние было искренним. Это явилось для
Он наклонился к ней.
– Не теряйте надежды, – сказал он своим профессиональным успокаивающим тоном доктора. – Подобные диагнозы бывают ошибочны. А вообще такие новообразования поддаются оперативному лечению, но я сомневаюсь, чтобы в Мариенбаде были серьезные специалисты в этой области.
Она вытерла слезы.
– Дай Бог… Ежи хочет вернуться в Варшаву, но не может быть и речи о том, чтобы он возвращался один. Он нуждается в соответствующем сопровождении. Вы… вы поехали бы со мной?
– Да, разумеется.
– Доктор Хартман советует забрать Ежи как можно быстрее. Боже, Боже! Именно эта спешка ужасает меня.
– У вас с собой письмо Хартмана? Она отрицательно покачала головой.
– Мне бы хотелось его прочитать.
– В письме нет никаких более конкретных данных, но я могу его вам прислать.
Он задумался и сказал:
– Я не вижу причины, чтобы откладывать поездку. Мне только нужно поговорить с Ранцевичем. Когда вы можете быть готовы?
– В любую минуту.
На следующий день Кольский с Ниной выехали скорым поездом в Мариенбад.
Глава 13
Нет ничего прекраснее ранней осени на просторах белорусских земель. По полям, ржаной стерне и парам мягкий теплый ветер разносит серебряные нити бабьего лета. Леса застыли, заслушавшись шелестом пурпурных и золотистых листьев. В садах груши и яблони, освободившись от тяжести плодов, потягиваются своими ветвями перед зимним сном. Воробьи в гумнах проводят свои шумные вече, ныряя в золотистую солому. На бледно-голубом небе черными линиями обозначились косяки журавлей. В овинах ритмический танец выбивают цепы, брызжет ядреное зерно из выстоявшихся на солнце колосьев, чтобы, провеянное и чистое слиться сыпучей струей в тугие мешки.
Радует глаз хозяина этот достаток, приятно ему, когда его плечи ощущают тяжесть собранного урожая. Руководствуясь больше опытом, чем силой, укладывает он мешки на телегу целую гору. У маленькой толстопузой лошаденки хватит сил, чтобы, не спеша, нога за ногу, свезти зерно на мельницу. А мельница эта, ненасытное чудовище, добродушно ворчит и перемалывает в своих огромных жерновах молодое зерно. Широким потоком падает вода на мельничное колесо и низом уходит в пене и брызгах. Днем и ночью в открытую пасть засыпается зерно, днем и ночью в белых туманах, пахнущих хлебом, высыпается струя муки.
Голодной бывает ранняя весна на неплодородных белорусских землях. А вот уж ранней осенью мельница отдыха не знает. Истосковались люди по хлебу, по черному пахучему хлебу которого многие с весны во рту не держали.
На добрый лад, следовало бы и в воскресенье не останавливать мельницу, но у старого Прокопа Мельника были свои принципы, от которых он никогда не отступал, хотя знал, что Гайер в Поддубной да и Шимонюк в Раковщизне по воскресеньям работают. Конкуренция конкуренцией, а праздник праздником.