Профессор Вильчур
Шрифт:
– А для кого это я должен искать? Ты думаешь, что я с ума сошел?
– Ну, может, для Василя.
Старик пожал плечами.
– Почему это я должен искать для него? Пусть он сам себе ищет, ему с ней жить.
– Вот это ты хорошо сказал, Прокоп, но в таком случае мне уже интересно, куда это ты набеги делаешь, что ты там готовишь. Ну, признайся.
Мельник искоса посмотрел на него и улыбнулся.
– Слишком ты любопытный, придет время, и ты узнаешь. В этом все и дело, чтобы для тебя это секретом было.
– Для меня? – недоверчиво спросил Вильчур.
– Именно для тебя.
Ничего
– Правда, отец сказал, что не хочет в это дело вмешиваться и чтобы я себе сам жену искал?
– Правда. Отец сказал: "Не я буду с ней жить, а он. Пусть сам себе и выбирает".
Василь задумался и покачал головой.
– Да… мудрый отец… Не напрасно прожил столько лет на свете…
И он почувствовал в этот момент к отцу не только еще большее уважение, не только большую привязанность, но и какое-то новое чувство, сердечное и глубокое. У Василя, правда, еще не было никаких конкретных планов относительно своего будущего. Донка понравилась ему с первого взгляда, и с каждым днем это чувство усиливалось. Однако, будучи по натуре очень самолюбивым, он боялся строить какие-нибудь планы, по крайней мере до тех пор, пока у него не было уверенности, что на пути их выполнения он не встретит решительного отказа отца или насмешки со стороны Донки.
По ее поведению он совершенно не мог понять, как бы она отнеслась к тому, если бы он начал откровенно за ней ухаживать. Девушка была веселая, живая, как ребенок, со всеми приветлива, для всех у нее была готова улыбка на устах в ответ на шутку или доброе слово. Но уверенности в нем не было. Уже не раз у Василя на кончике, языка был вопрос, нравится ли ей кто-нибудь из молодых людей, и всякий раз у него не хватало смелости задать его. Он боялся услышать такой ответ, который придется не по душе ему, боялся того, что, может быть, в городе Донка оставила парня, о котором вспоминает. Поэтому не мог он найти в себе внутренней отваги даже на то, чтобы признаться себе: ни одна мне так не нравится, как она, и ни одна не может стать моей женой, кроме нее. Были и другие сомнения: захочет ли такая интеллигентная, образованная городская девушка, почти девочка, выйти замуж за простого сельского парня, который даже в городах не бывал и обхождения никакого не знает. Не ушло от внимания Василя и то, как две недели назад, когда на мельницу заехал по дороге пан Латосик, районный писарь, она повязала на голову шелковый платочек, разговаривала с ним как-то иначе и смеялась больше, да и Латосик вроде бы на минуту заехал, а просидел до самого захода солнца.
Приходила тогда Василю в голову мысль, чтобы пану Латосику, который сидел с Донкой на завалине мельницы, через отверстие сверху мешок отрубей на голову высыпать. Однако не сделал этого, хотя ведь мог потом объяснить, что это произошло случайно. Не сделал этого он потому, что сжалось у него сердце от предположения: а вдруг пан Латосик ей нравится?..
Тогда не помогли бы и десять мешков и толстая палка… Пан Латосик хотя
После его отъезда Василь внимательно присматривался к Донке, стараясь заметить, не будет ли она после ухаживаний такого шикарного кавалера относиться к нему иначе. Но Донка ничуть не изменилась, вот только шелковую косыночку сняла.
Впервые в жизни женская натура показалась Василю полной глубоких тайн и ловушек. Однако тут он был бессилен. С другой стороны, Василь знал свои достоинства, а также то, что не одна девушка из околицы охотно вышла бы за него замуж уже только потому, что он после отца будет владельцем мельницы, большого хозяйства и, как все говорят, больших денег, а еще потому, что его все уважали: за юбками не бегал, по трактирам не ходил, знал свою работу и при этом был аккуратным, считался порядочным и никто его еще неловким и глупым не назвал.
В своих размышлениях он, конечно, принимал во внимание не только отрицательные стороны, но и эти козыри, и сейчас, когда узнал от Вильчура, что отец не имеет никаких конкретных намерений относительно его будущего и невесту для него выбирать не собирается, он почувствовал свою позицию более крепкой. В результате этих размышлений он пришел к убеждению, что без Донки он не сможет жить на свете. Целый день он ломал себе голову, как подойти к Донке, как начать с ней разговор, что сказать. Вечером, когда переоделся, он знал уже все и как бы между прочим предложил Донке, когда они оказались одни возле дома:
– Крючки для рыбы у меня приготовлены. Ты бы не поехала со мной на лодке поставить их на верхних прудах?
При этом он не смотрел ей в глаза, опасаясь, как бы в его взгляде она не прочла всю необычность этого явно обычного предложения. Но Донка ни о чем, вероятно, не подозревала, так как согласилась сразу.
– Подожди минутку, – ответила она, – я только надену старые туфли.
– Поспеши, – сказал Василь, – потому что лучше всего ставить их на закате солнца.
– Хорошо, хорошо, – откликнулась она уже из сеней. – Подожди минутку.
– Я пойду к лодке, вылью воду.
Ему хотелось выиграть еще немного времени, и он пошел в направлении пруда. Лодка чуть-чуть протекала, и нужно было ковшом вылить со дна воду, потом сдвинуть лодку с берега, уложив на носу крючки с приманкой так, чтобы стоянки и лески не переплелись. Пока он справился со всем этим, подошла Донка. В розовом ситцевом платьице в красных цветочках, сильно затянутом поясом, с белым воротничком, плотно обхватывающим шею, она была так обворожительна, что Василь просто боялся на нее смотреть.
– Все у меня перемешается в голове, – думал он, – и ничего толком я не смогу сказать ей.
Лодка легко соскользнула по песку, и весла погрузились в воду. Над лесом висел большой красный набухший шар солнца, касаясь краем самых высоких крон деревьев. На слегка волнистой поверхности пруда дорога к солнцу обозначалась пурпурными брызгами на фоне бледно-зеленого отражения неба.
– Должна клевать, – сказал Василь после третьего или четвертого погружения весел.
– Что ты говоришь? – спросила выведенная из задумчивости Донка.