Профессор риторики
Шрифт:
Дальше пошло препирательство. Врач предлагал задвигать в комнате шторы загодя, пока некто черный еще не уселся на столб зажженного фонаря. Пациентка отказывалась, выдвигая все новые и новые доводы, нередко весьма остроумные. Вообще на кон она явно переигрывала врача находчивостью, изворотливостью и логикой.
Ники сидел в оцепенении и иногда взглядывал на меня. В глазах его читался непреодолимый ужас. Я видела, что подлинный, не наигранный страх овладел всем его существом. Я взяла его за руку. Она была ледяная и влажная. Разговор продолжался,
Наконец дверь открылась, и старуха, выплыв из нее, прошествовала мимо нас. Она оказалась неожиданно маленькой. Под руку ее вела какая-то женщина. Мы поднялись и медленно вошли в кабинет – словно переступили порог преисподней. Ники еле передвигал ноги.
Врач, сухощавый и мрачный высокий человек с бесцветным лицом, указал нам на стулья у окна, очень далеко от стола. Теперь я поняла, почему он так орал во время беседы со старухой.
– Ну что, молодой человек, как спите? – начал он. Ники ответил, что его мучают кошмары. Каждую ночь просыпается с криком.
Я с удивлением взглянула на него. Видно было, что он решил сделать все возможное и невозможное, чтобы в армию не попасть.
Вопросы следовали довольно быстро, и Ники, белый как мел, отвечал не глядя на врача, в том же темпе.
– Слышишь что-нибудь необычное?
– Что значит «необычное»?
– Ну, такое, чего нет? Например, кажется тебе, что у тебя за спиной голоса, обернешься – а там и нет никого. Бывает?
– Бывает, – с готовностью согласился Ники.
– А в голове?
– И в голове тоже. Бывает. Часто.
– А не видится ли тебе чего необычного?
– Видится.
– Ну, расскажи, расскажи, что видишь. Не стесняйся. Это у всех бывает. Ники замолк.
– У нас на даче по ночам я вижу привидение. Регулярно, – сказал он уверенно.
– Неужели? Как интересно! Привидение! Какое?
– Ну, это, знаете ли, призрак. Призрак кота.
– ЧЕГО?
– Ну, кота наш пес убил, тот залез под сарай и там сдох. А теперь если ночью пойти в сарай, то там пролетает призрак. Привидение кота.
– А ты откуда знаешь, что кота?
– Ну он же похож… Кот и есть. Только такой расплывчатый, туманный. Проносится под потолком, как пуля. И ветер холодный дует. Как из холодильника тянет.
– Спасибо, достаточно. Выйди, мальчик, подожди в коридоре.
Ники неожиданно бодрым шагом направился к выходу.
– Дверь за собой закрой, – напутствовал врач. И обернулся ко мне. – Ну, что вам сказать. Сами видите, вы мать. Зрительные и слуховые галлюцинации. И все остальное тоже. Ребенок серьезно болен. Нуждается в немедленном лечении. Промедление смерти подобно. Я не шучу. Тут не до шуток. Я сейчас выписываю лекарство, слабенькое для начала. Последите недельку, как пойдет. Потом снова ко мне. Будем лечить здесь, в дневном стационаре. Это пока.
– А диагноз? – прошептала я.
– Диагноз очень страшный. Вплоть до потери ребенка. Лучше пока не называть.
– Но вы понимаете, доктор, он же все
– Не-е-ет, дорогая моя, – процедил с удовольствием врач. – Так не наврешь. Давно я такого не слышал.
– Я серьезно, – настаивала я. – Конечно, мы будем очень признательны, если… Ну, вы понимаете… Нам ведь нужно заключение для военкомата, и сейчас же. Иначе документы не примут в вуз.
– В вуз! – расхохотался врач. – Ему сейчас не в вуз надо. Как бы до стационара не дошло. Но вообще-то дойдет, – успокоил он меня, – дойдет, непременно.
– Доктор, я все же прошу вас понять… Ну, у нас семья такая… Мы ученые, книги пишем… Шутки у нас такие бывают… необычные.
Наконец врач взглянул и на меня с интересом.
– Необычные? Шутки необычные? Семья особенная? Психиатрические заболевания у родственников до третьего колена?
Я не стала отвечать, взяла рецепт и вышла. Ники сидел в коридоре и снова смотрел в угол. Мы вышли в летний московский вечер. Нежный ветерок доносил с набережной запах реки, из сквера – цветущих каштанов. Мы молча шли рядом. Я не знала, что и сказать. А главное – не знала, что думать. Вдруг все действительно так, как сказал этот изверг. Ну и что, что Ники наврал. Но ведь в военкомате он выполнял тест, по результатам которого нас отправили в диспансер…
Утром, дав Ники на всякий случай четверть таблетки вместо предписанной целой, я пошла на экзамен. Через час в аудиторию вбежала лаборантка.
– Извините, профессор, вас к телефону. Срочно. Из дома.
– Приезжай немедленно, – это был голос Алексея. Он только что вернулся из поездки. – Бросай там все и приезжай. Что у тебя с ребенком? Его трясет, он смеется… Я боюсь. Что ты с ним вчера сделала? Что ты ему давала?
Когда я вошла, Ники сидел на кухне, у стола, на своем месте. Сидел нога на ногу. Смотрел он в стену, одна нога непрерывно дергалась, взлетая чуть не выше стола.
– Что с тобой, милый? – тихо спросила я.
– Мамочка, что они со мной сделают? – И он заплакал. И сразу же засмеялся. Стал бормотать какую-то чушь, из которой мне стало ясно одно: он волнуется из-за какого-то пособия для экзамена по математике.
Под руку я вывела сына на улицу, и мы пошли по Садовой в книжный у метро «Парк культуры». Купили учебник. Вернулись домой. Ники вел себя как пьяный. Жаловался, что нестерпимо болит голова. Понемногу дрожь утихла. Я напоила его бульоном – есть он не мог – и уложила в кровать.
Проснулся он к вечеру следующего дня – нормальный.
Всю ночь мы, пара несчастных родителей сумасшедшего сына, просидели у его постели. Мы поверили врачу. Но лекарство почему-то давать больше не стали.
– Шизофрения? – гадал Алексей. – Маниакально-депрессивный? Будем надеяться, что психопатия. Это полегче и, кажется, как-то лечится. Только бы психопатия…
Утром, пока Ники спал, мы обзвонили всю Москву. И нашли наконец. Нас предупредили, что врач в преклонном возрасте, но это не должно нас смущать: лучшего специалиста в городе нет.