Профессионалы
Шрифт:
– Наш «Тэнсукаку» это не какой-то там «Асимо» производства «Хонды», способный разве что на фрачных приёмах пожимать ладошки нуворишам и резать золотыми ножницами ленточки на презентациях. – Хрипит оба-сан, отдирая зубастую пакость от горла. – Наш боевой робот это нечто, милая моя!
«Глаза у него – словно красные плоды кагата, а из тела восемь голов, восемь хвостов выходят. А еще на теле мох и криптомерии растут. А длиной он – на восемь долин. На брюхо взглянешь – всё кровью сочится».
Бред. Сказка. В копях нет никакого робота. Оба-сан ведёт Юрико на верную смерть.
Радиация
Бабушка смотрит на внучку и вздыхает:
– Юрико, в тебе нет ни капли libido sciendi!
К тому моменту, когда Юрико и оба-сан добираются таки к бетонным воротам хранилища, внучка люто ненавидит бабушку, и такой же приязнью относится к хвалённому боевому роботу.
42. НЕКРОЗ
– Кавайи!! Кавайи!!
Тупое обожание может довести до нервного срыва кого угодно, но только не Дзиро Токусацу.
А вот оскорбления… – данкон?! типатама?!
– Убейте его! Да так чтоб наверняка, чтоб не воскрес!
Молодые фениксы готовы исполнить любое приказание Дзиро. Любое!
Плащи с шелестом падают на бетонный пол котельной, рубашки тлеют и вспыхивают, обнажая юные тела. Руки стажёров светятся активированными татуировками, руки тянутся к связанному пленнику и…
…вот-вот! Сейчас!
– Здравствуй, мертвец.
Голос. Сильный, но негромкий – уверенный голос, голос человека, привыкшего командовать:
– Отзови своих псов. Разговор есть. Серьёзный.
Костюмчик пошива Du Pont de Nemour и ВНИИ полимерных волокон: комбинезон с капюшоном, средства защиты рук и ног, противогаз и радиостанция – Дзиро Токусацу, якудза не по рождению, но по смерти, стоит напротив Спитфайра, пожарного, достойно встретившего и проводившего жизнь.
Дзиро Токусацу не боится смерти, как не боится её, родимой, и Спитфайр – мертвецам Костлявая не страшна. Что случилось, то произошло – дважды, как говориться, в одну реку не наш метод и по колено.
Дзиро Токусацу по прозвищу Пузырь давно и глупо погиб. Очень давно и так же глупо. Так давно и глупо, что память иногда отказывалась предоставить отчёт о прошлом. Живой он был никому не нужным учителем географии, у него было глупое безобидное хобби – по вечерам он творил глобусы: из папье-маше, из древесины, из пластика и свинца, из биомассы и глины. Дзиро Токусацу, которого тогда ещё не называли Пузырём, обожал раскрашивать свои глобусы в разные цвета. У него был чёрно-белый глобус и глобус буро-синий. Оранжево-зелёный и розово-серый. Радужный и серебристо-оливковый. Много. Разные. Большие и маленькие. Идеально круглые и скорее кубические, чем овальные. Вот так вот сесть после трудового дня на циновку – и творить очередной глобус-шедевр. Это же счастье! – своё, только своё, никому и даром не нужное – зато никто не позавидует, никто не отнимет.
А потом…
…однажды, это было в среду, да-да, в среду, Дзиро переходил перекрёсток и засмотрелся на витрину с карликовыми деревьями (Дзиро всегда трепетно относился к бонсай). Да-да, перекрёсток и засмотрелся, там ещё были такие красивые сливовые деревца… – и
Если выражаться вычурно и для дам, то разукрашенный драконами «Хунь-тунь ZX» присосками колёс буквально расплющил учителя географии. А если сказать по существу и честно, то «ZX» рифлёным нанопротектором в мацу раскатал господина Токусацу по асфальту: кишки, кости, волосы и мозги – равномерным слоем от «зебры» до канализационного люка.
Из пневмокара вышел солидный бизнесмен. Измазав кончик трости дорожной пылью и закурив сигару, посмотрел бизнесмен на кровавое месиво под днищем «Хунь-тунь». Удручённо цокнул языком и вернулся в салон. Пыхнув сжатым воздухом, пневмокар прямо с места набрал сто двадцать кэмэ в час. В общем, убийца не стал дожидаться копов – наверное, опаздывал на деловую встречу. Да и потом никто не явился в полицию с повинной.
Подробностей своей смерти Дзиро, конечно, видеть не мог – он был уже мёртв. Но ему почему-то до сих пор кажется, что всё так и случилось, так и произошло: трость, сигара, месиво, отличная спортивная тачка.
– Псов отзови, да? – из подстёжки комбинезона Спитфайр достаёт длиннющую курительную трубку-кисэру: из нагрудного кармана – кожаный кисет. Прикуривает Спитфайр от указательного пальца.
…закурив сигару…
…измазав кончик трости…
Дзиро трясёт головой, прогоняя наваждение. Напротив Дзиро – мертвец. Такой же мертвец, как и сам Дзиро. И не более того. Напротив всего лишь кусок разлагающейся плоти – бывший профессионал, бывший пожарный, бывший муж и отец.
Если бы у Дзиро было чувство юмора, он пошутил бы что-то насчёт того, что мёртвые не потеют, не кусаются и всегда молчаливы. Но у Дзиро и при жизни были напряги с чувством юмора, а что уж сейчас-то. Если бы Дзиро любил просто так молоть языком и тревожить атмосферу глупыми ненужными словами, то он сказал бы какую-нибудь банальность, вроде «Трупы, наконец, встретились – чтобы убить недруг недруга». Но Дзиро Пузырь никогда не был особо разговорчивым малым.
– Ребятки, погодите пока. – Скалится Дзиро, чувствуя, как с него сползает маска-голограмма. Лицо его – не лицо вовсе, а шрамы и пустоты, какие бывают после того, как над телом похозяйничают кожееды и личинки двукрылых. – Я сказал, погодите!
Стажёры опускают руки, стажёры падают на колени, прорастают силовыми линиями-корнями в бетонный пол, но ни на миг не ослабляют захваты – крепко держат Акиру-феникса, который только и ждёт, чтоб трансформироваться в огненную пташку.
Спитфайр оглушительно хохочет, трубка качается в его губах как маятник, Спитфайр улыбается.
Дзиро рассматривает безумную гримасу мертвеца-профессионала. Дзиро знает, что точно такой же оскал сводит его собственные челюсти. Дзиро в курсе: умирать неприятно. Даже во второй раз.
Тогда, давно… – сколько времени Пузырь провёл, разлёгшись на асфальте – один Будда знает. Долго, наверное, лежал, марая кровью пыль. А потом пришёл босс, и сказал Слово, и Дзиро восстал, и на спине его была сточасовая татуировка якудзы. Это было давно. Очень давно. А сейчас…
…колибри вьются над головой Дзиро Токусацу.