Проект "Веспасий"
Шрифт:
— У вас есть иное оружие, брат Глен? — спросил Ковальски.
— Нож. Если дадите хаму кинжал или что-то другое короткое, выйду против него с одним ножом. У этого бедолаги, как я понял, кроме сабли нет вообще ничего своего?
А вот это Глеб сказал зря, сразу восстановив против себя присутствующих. Тем самым оскорбил всё сословие, принадлежность к которому — великая самоценность, независимо от наполнения кошелька. Поэтому, когда вышли во двор, симпатии шляхты принадлежали Анджею — нищему, паскудному, но своему.
— Убивать его нельзя, — шепнул Генрих. — Не знаем, что судьба
— Само собой. А вот ему меня грохнуть — только в путь.
Глеб распустил поясок рясы и стянул её через голову, оставшись в шароварах и тёплой рубахе. Показал, что за голенищем правого сапога у него имеется нож с длиной лезвия в две ширины ладони — гораздо короче, чем кинжал, выданный пану.
Тот перекрестился и бросился вперёд. Не пытался решить дело одним тычком, клинок в его руках описывал сверкающую восьмёрку, перекрывая всё пространство впереди дуэлянта. Пара литров вина, влившихся в его утробу, никак не повлияли на подвижность и стремительность — организм был привычен к возлияниям.
Глеб принялся отступать, Анджей наседал, подбадриваемый болельщиками. Генрих молчал, не досаждая подсказками «под руку», понимая, что оба недооценили голоштанного шляхтича. Трусость того превратилась в противоположность: маниакальное желание убить испугавшего.
В какой-то миг Глеб вроде бы оступился и брякнулся на снег, перемешанный с грязью, после чего снежный ком полетел в физиономию Анджея, а движение клинка на миг сбилось с ритма. Этого хватило. Майор бросился на противника прямо с земли и перехватил запястье с кинжалом.
Дальше — дело техники. Пан грохнулся ничком с вывернутой за спину рукой. Глеб отобрал кинжал и наступил сапогом поверженному на затылок. Левой подбросил кинжал в воздух и поймал.
— Панове! Как по вашим обычаям — прирезать засранца или проявить милосердие Божие?
Он насладился замешательством. Ни в какие обычаи не входило, чтобы в Речи Посполитой безродный чужестранец топтал шляхтича — и самого, и его достоинство. Тем более неуместно было бы прирезать его как свинью.
Вперёд шагнула вдова.
— Отпусти племянника. Не ведает он, что творит.
— Отпущу, — легко согласился победитель. — Но с условием: добровольно принять епитимью. Сходить в костёл и двадцать раз прочесть «Отче наш».
И хотя добровольность, когда тебе выламывают руку, а голову втоптали в грязь и грозят смертью, такая себе добровольная, Заблоцкая кивнула. Из-под сапога тоже донеслось нечто соглашающееся.
Глеб пару раз подкинул кинжал в руке, затем, перехватив за лезвие, метнул в дверной косяк.
— Слышал, панове, есть на востоке такой обычай: защищать сталью входную дверь. Тогда никакая нечисть не заберётся внутрь — досаждать хозяевам. Мой подарок вам, дорогие панове.
Ковальски, а это он одолжил кинжал, попытался его вытащить, но клинок даже не шелохнулся.
— Верно, придётся кликать кузнеца, — огорчился шляхтич.
Ковальского не вдохновила идея оставить кинжал в двери для защиты не своего дома от нечистой силы.
Побитый за стол не вернулся и куда-то исчез. Вероятно, не чувствовал бы себя уютно.
Снова перемена блюд. Фильм «Иван Васильевич меняет профессию», часто вспоминаемый Генрихом, не мог передать всего разнообразия снеди, его снимали в советские времена тотального дефицита, и даже бутафорские-киношные яства с как бы царского стола уступали реальному великолепию еды в довольно рядовом фольварке. Вот только без «танцуют все» и без сдобной царицы для центрального персонажа.
Чревоугодное веселье затянулось до сумерек, лишь тогда гости принялись разъезжаться. «Американцам», естественно, был предложен ночлег. Пан Заблоцкий не возражал, чтоб путники задержались подольше. В день созыва сеймика свозил бы их в городок, служивший центром повета (он называл его на польский манер — «повят»), где понтовался бы оригинальными гостями перед остальной шляхтой округи, не менее чем голландскими ходиками.
Им постелили в отдельной комнате на перинах сказочной толщины. Глеб настоятельно попросил помыться, девка принесла бадью тёплой воды и игриво подмигнула: не нужно ли святым отцам каких-то других услуг?
Проводив холопку с пониженной социальной ответственностью, Генрих озадачился вопросом — считать ли супружеской изменой секс на задании в прошлом.
— Технически тело осталось в «Веспасии». Здесь мы как бы в виртуальной игре, только опасной и реалистичной по ощущениям. Чо такого, если перепихнусь?
Глеб подошёл к решению с монашеской прямотой.
— Допустим, ты предложил девке задержаться и чпокнул её. Скажи, Генрих, это ты бы трахался или Пушкин? Ты! Значит, твои молодые гениталии пусть терпят. Хоть и мне порой свербит. Уровень тестостерона как у тридцатилетнего, пальцем его не заткнёшь.
— А когда вернёмся в шестидесятилетние тела… У меня ещё и ноги нет, не только потенции. А тут время теряю.
— Поэтому если путешествия в прошлое поставят на поток, я уверен, кто-то не захочет возвращаться к яме.
Сифилис в этом времени уже известен. Но, конечно, распространённость венерических заболеваний куда ниже, СПИДа нет, а нежелательную беременность предотвратит Мироздание, ему ни к чему лишние люди. Соблазн велик… Тем более, восточноевропейские девицы чистоплотные, в баню ходят, это вам не французская знать, моющаяся раз в год и носящая щипцы — давить вшей.
Утром поднялись поздно. После вчерашнего ни есть, ни усугублять не хотелось. Глеб вполуха слушал за завтраком разглагольствования хозяина и бурчание его матушки. Судачили о будущем их дочери. Если старший сын наследует поместье, а младший выбрал духовную карьеру, паненка же предназначалась в жёны магнатскому сыну… Оставалось только найти того магната и убедить кого-то из его сыновей сделать выбор в пользу Заблоцкой.