Продавец вечности
Шрифт:
– Почти четырнадцать месяцев, но при чем здесь это?
– Вы наверняка устали за ним ухаживать. Покрикивали. Может быть, зло срывали.
– Ну… я старалась, конечно, себя в руках держать. Но иногда нервы сдавали. Это правда.
– А раньше – когда супруг был здоров – не имелось у вас привычки посмеиваться над ним?
– Да это он, наоборот, вечно до меня докапывался! Типа, сам элита, а я так, дворняжка. И книжки не те читаю, и фильмы неправильные смотрю. Не так одеваюсь, не так крашусь. Все не так!
Савва
На подоконнике похоронный агент обнаружил упаковку одноразовых перчаток и спросил:
– Это зачем?
– Мне ему задницу, что ли, голыми руками было вытирать?
Под кипой перчаток пестрел корешок книжной обложки. Савва заинтересовался:
– Чье?
– Мое. – Марьяна смутилась.
– Я взгляну?
– Ну, это я так, чисто время убить.
На обложке мускулистый красавец и скромная юница. Похоронный агент раскрыл любовный роман на середине, с выражением зачитал:
– «Его чувственные губы, квадратная челюсть, сумасшедшие кубики бицепсов, трицепсов и остальных мужских мышц просто сводили ее с ума».
Он не удержался и хихикнул. Марьяна зло сказала:
– И он тоже… Издевался.
– Вам не очень дорога эта книга? Позволите ее потрепать? – попросил Савва.
– Да хоть в окно кидайте, – фыркнула она и добавила со значением: – При нем-то да – только читать. А теперь – другие возможности имеются. В реале. Более интересные.
Савва ее реплику оставил без внимания. Перетряхнул книгу, заглянул под корешок, слегка надорвал обложку. Никакого тайника не обнаружил, но задора не утратил. Пробормотал:
– Он, значит, себя элитой считал… Мужчина. Кормилец. А оказался полностью в вашей власти. Думаю, это тяжело.
– Лучше спросите, каково мне было!
Он отозвался с сочувствием:
– Догадываюсь. Марьяна, скажите: что самое неприятное, когда за лежачим ухаживаешь?
– Подгузник менять, – поморщилась она.
– А где вы хранили их?
– Тут, в ящике. – Женщина показала на выдвижную часть книжного шкафа.
Мебель дорогая, темного дерева. Савва, словно между делом, спросил:
– Что раньше тут держали?
– Ну, это мужнин был. Всякая мелочь. Карты игральные. Нарды. Бинокль.
– Понятно.
Он сел в инвалидное кресло, легко разобрался с управлением, подкатил к шкафу и спросил:
– Технически ваш муж мог его выдвинуть?
– Думаю, да.
– Давайте вместе осмотрим, – позвал он.
Выдвинули ящик, тщательно перебрали все оставшиеся подгузники, заглянули в проемы и щели. Пусто.
– Все равно что на дне морском искать, – в отчаянии вздохнула Марьяна.
– Не скажите. Он не спрятать хотел, а какое-то послание вам оставить.
– Естественно, вы не понимаете, – сказала она язвительно, – он, конечно, после инсульта с придурью стал, но не настолько тупой, чтобы ключ от сейфа в подгузники пихать.
– Хорошо, – легко согласился Савва. – О чем ваш муж больше всего переживал, когда оказался заперт в комнате?
– Что путешествовать больше не может, – вздохнула Марьяна. – Все мечтал: хоть куда-то, хоть как. Думали за границу выбраться, в безбарьерную среду, но тут ковид, как назло.
– А когда путешествовали, сувениры из поездок привозили?
– А то! В гостиной, целый шкаф.
– В этой комнате ничего нет?
– Фотки только. Во втором ящике.
Она достала один из альбомов, пролистала, показала пустую страничку.
– Отсюда и взял. Тут мы с Раулем были.
– В ящике только альбомы?
– Господи, да смотри сам! Сыщик, блин, доморощенный. Тычется – то туда, то сюда!
– Могу уйти.
– Куда ты пойдешь – если я даже за гроб заплатить не могу?
Савва осторожно извлек альбомы. Просматривать не стал – разместил кипой на полу и спросил:
– А что за шкатулка здесь?
– Так. Разная дрянь.
– Я открою?
– Да пожалуйста.
Похоронный агент снова уселся в инвалидное кресло, положил на колени древний, чуть ли не девятнадцатого века, ящичек с резной крышкой и извлек из него зеркальные солнечные очки – ветхие, все в царапинах.
Марьяна прокомментировала:
– Это его первые. Импортные. У спекулянтов покупал за какие-то бешеные советские деньги. Еще когда в институте учился.
– Символы эпохи, значит, хранил…
– Чего?
– А это? – Савва взвесил в руках самодельный, потемневший от времени портсигар.
– От деда его рухлядь. Тот, что ли, политзаключенным был, сам сделал в каком-то ГУЛАГе.
Следом Савва извлек тоже старенький, исцарапанный стеклянный шар. Внутри – Эйфелева башня, елочка. Встряхнешь – белые хлопья кружатся, словно снежинки.
Лицо Марьяны разгладилось.
– Это я ему подарила. В первой нашей поездке. В Париж. Давно было, еще при динозаврах, в девяносто восьмом. Мы только поженились, а тут кризис, у мужа все сбережения в ГКО заморозились, бизнес подвис, но я все равно упросила, хоть в двух звездах. Он упрямился, но поехал. И весело получилось, хотя реально копейки считали. Вина дешевого купим, багет горячий. Пьем – и целуемся. А этот шарик дурацкий он на Монмартре увидел, все разглядывал, переворачивал, снег туда-сюда гонял – так понравилось ему. Но не купил: целых сто франков, дорого казалось. Но я в день отъезда пораньше встала, сгоняла, за свои карманные взяла и уже в самолете ему вручила. Довольный был!