Пробуждение

Мельников Евгений

Прием пищи в монастыре делился традиционно на двухразовое питание, обед и ужин. Мне было непросто привыкнуть к этому режиму питания, тем более еда здесь не отличалась разнообразием блюд и включала в себя в основном овощные салаты с морепродуктами и супы с добавлением рыбы.

Как только я зашел в прихожую трапезной, то тут же почувствовал притягательные ароматы готовящегося лука, свежих трав и овощей. Смесь запахов душистого укропа и рыбного супа просто вскружили мне голову, так как я был очень голодным. Я быстро прошел в столовый зал и увидел, что в помещении собралось достаточно много людей. Как бы старательно

насельники монастыря не уходили мыслями в Бога и молитву, но всем хотелось вкусно поесть и набить пустой желудок. Такова природа человека.

Я немедля сел за отдельный стол, где расположились паломники и гости монастыря. Братия уже сидела за своими столами, монахи молились перед приемом пищи, как и полагалось. После молитвенного слова все принялись за трапезу, и я с огромным аппетитом начал есть вкусный рыбный суп, который показался мне самым наваристым супом, какой я только ел за всю жизнь. Съев овощной салат с кальмарами и выпив стакан чая, на сытый желудок теперь я мог полностью расслабиться. Меня потянуло ко сну.

Чтобы как-то оживиться мне захотелось с кем-нибудь поговорить. Оглядываясь по сторонам, но стараясь не вести себя слишком вызывающе за столом, я увидел того самого послушника Захара, который скромно сидел у окна на краю скамьи и доедал свой обед. Я решил, что дождусь его у входа и попробую с ним заговорить.

После окончания общей монашеской молитвы я вышел из помещения трапезной и встал в нескольких метрах от крыльца. С волнением я начал продумывать и прокручивать в голове то, о чем хотел сказать Захару. Вскоре он вышел и быстрым шагом направился в сторону звонницы. Хотя мне было очень неловко, но я начал догонять его и окликнул. Захар оглянулся и остановился.

– Я извиняюсь, – заговорил я быстро. – Хотел спросить у вас.

– Можно и на ты, – с улыбкой заметил Захар.

– Да. Благодарю. Я хотел поговорить, если ты не возражаешь. Потому что я практически никого не знаю здесь. С отцом Димитрием мне не совсем удобно было бы говорить на эту тему. А ты почти моего возраста.

– Хорошо. Я понимаю. И что тебя беспокоит?

– Это, может, прозвучит немного странно. Но я давно принял христианство. То есть внутренне я живу христианским мировоззрением. Живу по христианской морали.

– Это же замечательно. В этом нет ничего странного.

– Да. Но для меня остается неясным то, что ограничение в пище способствует совершенствованию духовной жизни. Как я могу прийти к духовной победе над собой, ограничивая себя лишь постной пищей? Тем, что нужно только для поддержания жизни моего организма, а не души.

– Это ограничение в пище выступает средством. Чтобы человек мог больше сосредоточиться на духовной жизни, чем на телесной.

– Да. Я это вполне осознаю. Вот в этом и дело, что для меня это не кажется таким необходимым средством, так как я и без того могу сосредотачиваться на духовной жизни.

– Но монаху это необходимо, – продолжил с понимающей улыбкой Захар. – Так сложилась наша традиция, которой мы должны придерживаться. А здесь в монастыре, вообще, особый строгий устав. Здесь мы все лишены своего мнения и должны быть абсолютно послушны батюшке игумену и во всем полагаться на него. Если ты должен делать то, что положено, то делай это с полным согласием внутри себя. С мыслями, что твоя воля всецело должна подчиниться воле Бога. Если Богу угодно

поститься, то мы должны соблюдать эти правила.

– В этом случае это кажется вполне оправданным, – ответил я, осознав сложность проблемы. – Может, ты посоветуешь мне еще по одной проблеме, которая сильно беспокоит?

– Да. О чем идет речь?

– Иногда у меня возникает чувство страха, когда я оказываюсь среди монахов. Именно, когда я смотрю на их одежду. Может, это странно, но я сам не понимаю, чем это может быть вызвано. И что самое важное страх не дает мне увериться в том, что ничего плохого в этой одежде нет.

Захар в недоумении посмотрел на меня и с задумчивостью отвел взгляд в сторону.

– Честно говоря, я не знаю, что на это ответить. Может быть ты спросишь об этом у батюшки Димитрия? Он на все знает ответы. Даже, когда в монастыре нас преследовали постоянно сатанинские знаки он знал, что делать.

– Сатанинские знаки?

– Да. Когда миряне стали говорить, что видели недалеко от монастыря шамана язычника. Тогда и нас здесь начали преследовать дьявольские лукавства. Несколько раз в трапезной и гостином доме распятия переворачивались. Или кто-то на зло их переворачивал… Чтобы Господь вниз головой висел. Продолжалось это до тех пор, пока батюшка Димитрий на проповеди не изрек, что это все от лукавого и бороться с этим нужно только старательным молитвенным служением.

– Это очень странно. И больше это не повторялось?

– Только несколько раз. Потом не было больше. Поговори с батюшкой Димитрием и все наладится.

– Да. Он предложил мне посещать его беседы-проповеди. Но мне не хочется беспокоить его своими расспросами по этому вопросу.

– Тебе очень понравятся его беседы. Они очень поучительные.

– Спасибо Захар.

– Завтра будет праздничное богослужение. Посети божественную литургию и причастись, – произнес Захар с убеждением.

– Ладно, – ответил я, кивнув головой.

Захар развернулся и направился быстрым шагом дальше.

Во время разговора я заметил, что Захар был немного робким и очень мягким по натуре человеком. Меня поразило то, что полностью отдавая себя богослужению здесь в монастыре, он, в самом деле, отрешался от своих личных устремлений и эгоистичных помышлений. Такая самоотверженность казалась мне чем-то невероятным, и сам я очень сомневался, что мог бы так жить, всецело подчиняя свою волю безусловному авторитету игумена и строго установленному порядку монастыря. Являлось ли, вообще, такое личное безволие идеалом нравственного и духовного совершенства я так же не мог точно себе ответить.

После беседы с Захаром я в задумчивости направился в игуменский корпус, где в библиотеке отец Димитрий должен был проводить богословские беседы. Однако, когда я уже практически оказался на крыльце настоятельского дома, по совершенно заурядному стечению обстоятельств мне очень сильно и безотлагательно захотелось по нужде. Поэтому я без промедления был вынужден возвращаться в гостиничный корпус, и с навязчивым чувством вины и стыда задержался там на длительное время.

Когда я уже ринулся обратно, и, зайдя в игуменский корпус, быстро шел по коридору, ко всем прочим неприятностям я ощутил невыносимую духоту в помещениях, в которых не было ни глотка свежего воздуха. Здесь было так жарко, что мое лицо, лоб обильно увлажнились капельками пота.