Призвание – опер
Шрифт:
Федор покачал головой.
– Откуда же мне знать? Не знаю.
– А вы вот послушайте, – сказал старик уже громче и не стал дожидаться, что ответит Федор, позвал женщину: – Тамара! Иди сюда.
Прихрамывая на левую ногу, в комнату вошла женщина лет сорока, в брюках и темной кофточке, небрежно надетой на голое тело. В широкий растянутый вырез были видны ее обвисшие груди. Но это нисколько не смущало женщину. Она сначала поглядела на лежащего на диване Федора, и взгляд ее сделался кокетливым. Потом глянула на сидящего рядом старика Дмитрича. Уж не стриптиз ли тут задумал
– Чего хотел-то, Дмитрич? – спросила женщина, готовая сию минуту сбросить кофту. И блудливый ее взгляд опять уперся в Федора. Понравился ей мужик. Только не похож он на бомжа. Надо будет расспросить у Дмитрича, кто он и откуда взялся.
– Присядь, Тамара, – сказал ласково старик и чуть подвинулся, уступая женщине место поближе к Федору.
«Неужели минет заказал новенький?» – обрадовалась бомжиха и села. Уважит его Тамарка за небольшую плату. Может, и за стакан.
– Тамара, расскажи, из-за чего ты удрала из больницы? – попросил Дмитрич, уставившись на свою любовницу.
У Тамары сразу пропало все настроение. Неужели только за этим звал, старый козел? Вот дурила. Бабы там водку допивают.
– Да чего сто раз повторять одно и то же? Язык скоро отвалится, – запротивилась женщина. Но Дмитрич настойчиво повторил:
– Расскажи. Человеку интересно знать. А язык твой не отвалится. Не такое выдерживает. Рассказывай, говорю. Не заставляй меня злиться, – произнес старик уже без намека на шутку.
– Ладно. Только ты не ори на меня, – огрызнулась женщина и повернулась к Федору. – На Ярославском мне Трошка ножом ударил прямо в ляжку. Пристал, скотина. А я возьми и отошли его куда подальше. Так он ножом…
Федор улыбнулся, а Дмитрич строго заметил:
– Тамара, это можешь пропустить. Расскажи, что в больнице было.
Женщине не понравилось, что старик вздумал ее перебивать, и она осмелилась повысить на него голос:
– Ты лучше не наезжай, старый! А то и вовсе ни слова не услышишь. Понял? Просил рассказать? Так я по порядку все. Чтоб понятней.
Дмитрич хмыкнул и многозначительно поглядел на Федора, как бы говоря, ну, что ты будешь делать с этой бабой. А Тамара и вовсе отвернулась от него. Рассказывала только Федору:
– Ну, отвезли меня в больницу. Положили в хорошую палату. Четыре бабы нас там было. Мне понравилось. Житье неплохое. Зря говорить не буду. Постель чистенькая. И жрачка что надо. Правда, водки нету. Но это ладно. Без этого я перетопчусь. Главное, ногу мне заштопали хорошо. Быстро так подживает. Только я притворяюсь. Болит, говорю, проклятая. А куда мне торопиться-то? К этому старому обормоту, – чуть покосилась она на Дмитрича и продолжила: – И что ты думаешь? Заходит в палату врач и два санитара. Рожи откормили, аж кожа на щеках лоснится. Берут меня вместе с кроватью и выкатывают в коридор. А на мое место кладут какую-то целку. Блатная, видать. Врачи возле нее так и бегают. Мамаша, мымра, видно, денег врачам отвалила. У этой целки, видишь ли, ранение. Какой-то мудак ей из пистолета в грудь пальнул.
А Дмитрич не понял и спросил:
– Чего тебе жалко?
– Кулон. Золотой он. А теперь с дыркой носить не будешь. Некрасиво. Сама-то она, как картинка. Красавица. А кулон с дыркой.
Федор чуть приподнялся с дивана. Сердце бешено колотилось от волнения. «Неужели?..» – Он боялся, что ошибается.
– А вы не знаете, как ее зовут?
Женщина фыркнула.
– А чего тут знать? Мать ее Дашуткой называла. Ну и имечко. Тьфу ты! Прости господи. Какая графиня. Дарья! Мы тоже не хуже, а, Дмитрич? – Она обернулась и подмигнула старику. – Тоже умеем подмахивать не хуже всяких графинь. Правда, Дмитрич?
Старик укоризненно покачал головой.
– Тамарка, накажу, – пригрозил он. – Язык не по делу распускаешь. Видишь, человек интересуется той девушкой.
– А чего интересоваться-то? – обиделась Тамарка. – Лежит она в хорошей палате, на моем месте. Поправляется. Жопу наедает.
– Подождите. Дашутка. Даша? А фамилию ее вы не знаете? – спросил Федор, плохо веря во все, что рассказывала бомжиха. В голове не укладывалось, как такое может быть. Ведь он ее уже похоронил. А Даша, оказывается, жива. В больнице. А Федор и не знал.
– Я не прокурор, чтобы фамилии спрашивать, – с безразличием ответила бомжиха, утратив все надежды привлечь к себе внимание этого красавца. Ему, видать, сисястые нравятся. Бомжиха томно вздохнула.
– А кулон?
– Что кулон? – уставилась на него женщина.
Федор уточнил вопрос, чтоб она поняла:
– Какой он из себя? Может, помните? Для меня это очень важно. Пожалуйста. Постарайтесь припомнить, – попросил он.
Женщина опять хмыкнула, изучающе посмотрела на Федора. Чего пристал? Помнит, не помнит. Чудной какой-то. Потом произнесла:
– Чего его не помнить-то? Сердечком он. Эта Дашутка сказала – подарок. Мне бы кто такой подарок сделал. – Она засмеялась, показав беззубые десны. – Теперь на том кулоне с краю дырка. Я еще хотела спереть этот кулон у нее. Она, видно, из богатеньких. Уж точно продырявленный носить не будет. А мне бы в самый раз. И цепочка на нем приличная. Тоже золотая. Я бы пофорсила с ним. А, Дмитрич?
– Тамарка! Что ты мелешь? Хотела спереть… – попытался старик пристыдить бомжиху, но она только махнула рукой.
– Иди ты со своей проповедью. Достал уже. С тобой с голоду сдохнешь. Тоже мне, нашелся святоша. Я колбасу ворую, ты жрешь…
Федор прислушивался к ударам сердца. Казалось, от каждого толчка кровь бешено приливает в голову.
«Дашенька. Милая моя девочка. Неужели она жива? У нее такой кулон. Это ведь я его подарил ей. В форме сердца. Дашка». – Он чуть не выкрикнул ее имя. Поднялся с дивана и сел, свесив ноги на пол.
– Скажите, Тамара, вы ведь видели ее мать? Какая она из себя?