Призрак Анил

Ондатже Майкл

Он сделал два шага вперед и вместе со слезами стер складку боли у ее левого глаза. С удивительной нежностью коснулся ее лица. Его левая рука легла ей на плечо так же ласково и сдержанно, как рука медсестры, коснувшаяся Гамини в ту ночь в палате неотложной помощи, и, может быть, поэтому Анил рассказала об этом эпизоде Сарату. Одна рука Ананды лежала у нее на плече, утешая ее, другая приблизилась к ее лицу, жестом скульптора освобождая кожу от прорвавшегося наружу напряжения плача, хотя Анил была уверена, что в это время он не чувствовал себя ваятелем. Затем другая рука на другом плече и другой большой палец под ее правым глазом. Она перестал всхлипывать. И он исчез.

Она подумала о

том, что за все это время Сарат ни разу к ней не прикоснулся. С Саратом она чувствовала, что находится рядом.В действиях Гамини, когда он поздоровался с ней за руку в больнице или положил ей на бедро голову во сне, было больше личного. Теперь до нее дотронулся Ананда; она не помнит, чтобы кто-нибудь до нее дотрагивался так ласково, пожалуй одна Лалита. Или, быть может, мать, давным-давно, в ушедшем детстве. Выйдя во внутренний двор, Анил увидела Сарата, который все еще смотрел на Моряка. Как и она, он, вероятно, уже понял, что этого лица не узнает никто. Перед ними была не реконструкция.

Однажды они с Саратом отправились в лесной монастырь в Аранкале и провели там несколько часов. Над входом в пещеру висел навес из гофрированного железа, защищавший от солнца и дождя. Невдалеке вилась песчаная дорожка к водоему. Каждое утро монах два часа мел тропу, сгребая тысячу листьев. К концу дня ее покрывала другая тысяча листьев и тонкие ветки. Но в полдень ее поверхность была так же чиста и желта, как река. Сама прогулка по этой желтой дороге была актом медитации.

В глубокой лесной тишине Анил не различала звуков, пока не решила к ним прислушаться. Тогда, как бы пропуская воду сквозь сито, она нашла источник шума в окружающем пейзаже, уловив крики иволог и попугаев. «Подобные места создают те, кто не может любить. Когда-нибудь приходит время отрешиться от страстей». Вот и все, что сказал Сарат в тот день в Аранкале. Большую часть времени он ходил как во сне, погруженный в собственные мысли.

Они бродили по лесу, наталкиваясь на остатки строений. За ними следовал пес, и она вспомнила тибетскую притчу о том, что монахи, не медитировавшие должным образом, в следующей жизни становятся собаками. Сделав круг, они вернулись на поляну, напоминавшую камату, круг на рисовом поле, где молотят зерно. На каменном уступе стояла маленькая статуя Будды, укрытая от солнца и дождя банановым листом. Над ними возвышался лес. Казалось, они стоят на дне глубокого зеленого колодца. Гофрированный навес над входом в пещеру дребезжал и сотрясался всякий раз, когда из-за деревьев вырывался ветер.

Ей не хотелось отсюда уходить.

Желания королей и сильных мира сего мешают им оторваться от земли. Их историческая слава, измеренное богатство, непреложные истины. Но в Аранкале, сказал ей Сарат, в конце двенадцатого века Асанга Мудрый и его последователи десятилетиями жили в уединении, и мир ничего о них не знал. После их смерти монастырь и лес обезлюдели. В те пустынные годы листья засыпали дороги и метла не пела песен. От купален не поднимался запах шафрана или мелии. Пожалуй, Аранкале стал еще красивее и утонченнее, подумала Анил, без людей, построивших его, когда они уже не находились в потоках любви.

Спустя четыре века монахи вновь поселились в пещерах над бывшей храмовой поляной. Затем настала долгая эра бесчеловечности и безрелигиозности. О монастыре забыли, и это покинутое место поглотил лес. Остатки деревянных алтарей были съедены колониями насекомых. Поколения пыльцы засорили купальни, буйная растительность поглотила их и сделала невидимыми для глаз случайного прохожего, не подозревавшего об их свободной глубине, которая ныне служила пристанищем

для существ, сновавших по теплому углублению в скале и безымянным растениям в этом ночном мире.

Четыре века гортанные крики птиц, которых никто не слышал. Жужжание средневековой пчелы, несущейся по воздуху. И в обветшалом колодце двенадцатого века, под отражением небес, плеск чего-то серебристого в воде.

Сарат сказал ей той ночью в Галле-Фейс-Грин:

— Палипана чувствовал себя на археологических раскопках так, словно жил там в прошлой жизни. Он мог показать, где находился водяной сад, раскопать его, воссоздать берега, посадить белые лотосы. Он годами работал в королевских парках вокруг Анурадхапуры и Канди. Стоило ему сделать один воображаемый шаг, и он оказывался в минувших веках. Когда он стоял в Королевском лесу или у одного из скальных храмов западных монастырей, ему наверняка было сложно отличить настоящее от прошлого. Легко было определить лишь время года— температуру, дождь, влажность воздуха, запах пожухлой травы. И только. Других признаков времени не было… Поэтому я могу понять его поступок. Для него он стал всего лишь следующим шагом, стиравшим границы и отменявшим категории, чтобы соединить все в едином ландшафте и открыть ему ту историю, которой он никогда не видел прежде… Не забывайте, что зрение его неуклонно ухудшалось. В последние годы, почти совсем ослепнув, он решил, что наконец-то увидел между строк полустертые надписи. Когда буквы и слова стали исчезать из виду и из-под его пальцев, он ощутил в себе новую способность, благодаря которой люди, лишенные цветового зрения, на войне видят сквозь маскировку, воспринимая структуру вещей. Он жил один.

Раздался смех Гамини, который тоже слушал.

Немного помолчав, Сарат продолжал:

— В юности, когда Палипана изучал пали и другие языки, он вел одинокий образ жизни.

— Тем не менее он обожалженщин, — возразил Гамини. — Он был одним из тех мужчин, у кого на трех холмах три женщины. Разумеется, ты прав, он жил один… Наверно, прав.

Повторив эту фразу, Гамини аннулировал свое согласие. Он лежал на траве, глядя вверх. Море тихо билось о волнорез, тянувшийся вдоль Галле-Фейс-Грин. Добившись тишины, Гамини продолжал:

— Мы были цивилизованной страной. За четыре века до нашей эры у нас уже существовали «залы для больных». Один такой красивый зал есть в Михинтале. Сарат может показать вам его развалины. Были бесплатные амбулатории, родильные дома. В двенадцатом веке в стране было множество врачей, отвечавших за дальние деревни и даже за монахов в пещерах. Наверное, лечить этих парней было интересно. Во всяком случае, имена врачей упоминаются в одной из наскальных надписей. Существовали деревни для слепых. В древних текстах есть упоминания об операциях на мозге. Тогда были открыты аюрведические больницы, сохранившиеся до сих пор, — когда-нибудь я вам их покажу. Туда легко добраться на поезде. Мы всегда умели обращаться с болезнями и смертью. Мы были одними из лучших. А теперь мы таскаем раненых без обезболивания по лестнице, потому что не работает лифт.

— Мне кажется, мы где-то встречались.

— Не думаю. Я никогда вас не видел.

— Неужели вы всех помните? Вы были в черном пальто.

Он улыбнулся:

— У нас нет времени на то, чтобы помнить. Попросите Сарата, он отвезет вас в Михинтале.

— О, мы уже там были, он показал мне одну забавную вещь. В конце лестницы, ведущей к храму на горе, была надпись на сингальском: ОСТОРОЖНО. КОГДА ИДЕТ ДОЖДЬ, ЭТИ СТУПЕНИ ОПАСНЫ. Кто-то переправил один сингальский слог на другой, и ныне она гласит: ОСТОРОЖНО. КОГДА ИДЕТ ДОЖДЬ, ЭТИ СТУПЕНИ ПРЕКРАСНЫ.