Призрак Анил
Шрифт:
— Вы знаете, как туда добраться? Идите от своего дома прямо, и окажетесь на Баллерс-роуд.
Она повесила трубку, взглянула на соблазнительно белевшую постель и отправилась в душ.
— У меня с собой образцы почвы с места первого погребения, — объявил он. — Я взял их из черепных ямок. Возможно, тело лежало в болоте. Его похоронили временно, в мокрой земле. Это имеет смысл. Легче копать. Его могли зарыть на рисовом поле, потом отвезти в закрытую зону и спрятать там, среди старых скелетов. Во всяком случае, я думаю, что изначально он находился где-то здесь, — он указал на карту, — в районе Ратнапуры. К юго-западу отсюда. Нам надо проверить уровень подземных вод.
—
16
Массив влажного тропического леса, включен в список мирового природного наследия ЮНЕСКО.
— На северной стороне, — уточнил он. — В других местах неподходящая почва.
— Хорошо, тогда вот этот участок.
На стекле, под которым была карта, красным фломастером Сарат начертил прямоугольник. На западе — Веддагала, на востоке — Морагода, Ратнапура и Синхараджа.
— Где-то там, в лесу, есть болото или небольшое озеро, покуна, — уточнил он.
— Интересно, что еще там есть.
Как только министерство археологии опустело, они начали собирать необходимые карты и книги. Сарат ходил взад и вперед, таская вещи в джип, который он у кого-то взял. Анил не имела представления о том, надолго ли они уезжают и где остановятся. Наверное, в одной из любимых маленьких гостиниц Сарата. Пока он просматривал сводные таблицы почв, она сняла руководство по полевым работам с библиотечной полки.
— Где мы остановимся? В Ратнапуре? — громко спросила она. Ей нравилось эхо этого большого здания.
— Нет, за городом. Там есть одно место, где можно остановиться, валавва, старая семейная усадьба — мы сможем продолжать работу там. К счастью, она по-прежнему пустует. Моряк был убит где-то там, возможно, он оттуда родом. А по пути можно попытаться найти художника, о котором говорил Палипана. Я посоветовал бы вам прекратить контакты с Читрой.
— А вы никомуне говорили?
— Я должен был встретиться с чиновниками, рассказать им, что мы намерены делать, но о нашем расследовании они ничего не знают. Я о нем не говорил.
— Как вы можете это выносить?
— Вы не понимаете, в каком тяжелом положении мы оказались. Что бы сейчас ни делало правительство, раньше, когда в стране царил хаос, было еще хуже. Поэтому вас сюда и не пускали. Законов не соблюдал никто, кроме нескольких хороших юристов. Террор был повсюду, со всех сторон. С вашими вестминстерскими правилами мы бы тогда не выжили. Поэтому правительственные силы стали нелегально осуществлять возмездие. И на середине нас поймали за руку. Представьте, что перед вами три истца и у каждого руки в крови. Почти в каждом доме, в каждой семье жива память о чьей-то смерти или
Хотя в здании никого не было, Сарат огляделся:
— Я был на юге… День клонился к вечеру, рынки закрылись. Двое мужчин, вероятно повстанцы, схватили какого-то парня. Не знаю, что он сделал. Возможно, он их предал, возможно, он кого-нибудь убил, или нарушил приказ, или не сразу принял их предложение. В те дни смертные приговоры выносились на всех уровнях. Не знаю, собирались ли они его казнить, или хотели просто припугнуть и отругать, или, что наименее вероятно, простить. Он был в саронге и белой рубашке навыпуск с закатанными рукавами. Босиком, с повязкой на глазах. Его кое-как усадили на велосипедную раму. Один из похитителей сидел на велосипеде, другой стоял с винтовкой рядом. Когда я их увидел, они собирались уезжать. Задержанный не видел, что происходит вокруг и куда его везут.
Когда они тронулись с места, парню с повязкой на глазах пришлось за что-то ухватиться, чтобы не упасть. Одной рукой он вцепился в руль, другой обнял своего похитителя за шею. Эта неизбежная интимность вносила диссонанс. Они, покачиваясь, двинулись вперед, человек с винтовкой ехал на другом велосипеде.
Им было бы легче идти пешком. В происходящем просматривался какой-то странный ритуал. Возможно, у них велосипед свидетельствовал об определенном статусе, который они не хотели терять. Зачем сажать на велосипед человека с повязкой на глазах? Жизнь каждого была полна опасностей. И это как-то уравнивало их. Словно пьяных студентов. Парню с повязкой на глазах приходилось балансировать в такт со своим возможным убийцей. Они достигли дальнего конца улицы, миновали рынок, свернули за угол и исчезли. Из-за того что они вели себя так странно, никто из нас не забудет этой сцены.
— И что вы сделали?
— Ничего.
Изображения были высечены на камне или нарисованы красками: вид деревни с высоты соседнего холма, спина склонившейся над ребенком женщины, очерченная одной линией, — увидев их, Сарат стал воспринимать мир по-новому Несколько лет назад они с Палипаной зашли в темноту незнакомой пещеры и в свете спички смутно различили выцветшие краски. Они вышли наружу, срезали ветви рододендронов, вернулись и зажгли их, чтобы осветить пещеру. Едкий дым свежего дерева смешался с отблесками от костра.
Это открытие было сделано в худшие для государства времена, одновременно с тысячами грязных расовых и политических актов, группового безумства и финансовой выгоды. Война, подобно яду, глубоко проникла в кровь людей, и никто не знал, как ее прекратить.
Образы в пещере в дымном свете костра. Ночные допросы, грузовики, забиравшие случайных прохожих средь бела дня. Парень, увезенный на велосипеде. Массовое исчезновение людей в Сурияканде, сообщение о массовых захоронениях в Анкумбуре, массовые захоронения в Акмеемане. И вот, когда они почувствовали, что похоронено полмира и правда сокрыта страхом, в свете пылающего рододендронового куста явилось прошлое.
Анил был непонятен смысл этого старого общепризнанного равновесия. Сарат знал, что цель ее поездки — установить истину. Но куда привела бы их эта истина? Она стала бы искрой у спящего озера нефти. Сарат видел, что истина разделена на приемлемые части, которые использует иностранная пресса наряду с не относящимися к делу фотографиями. Бездумный жест в сторону Азии, способный вызвать новую месть и резню. В ненадежном городе истину опасно обнародовать. Сарат, как археолог, верил в истину как в принцип. Иначе говоря, он отдал бы жизнь за истину, будь от нее хоть какой-то прок.