Признание
Шрифт:
— Обыкновенный страх, — прервал Глеб. — Это верней.
— Да. Ты прав. Но подожди, не спеши. Страх исчезнет с уверенностью, что все кончилось, все шито-крыто… Ты зачем ко мне пришел? Чтобы я лишний раз тебя в этом убедил? Тебе ужасно хочется, чтобы тебя уговаривали! Вот я и поступаю так. Но не потому, что я тебя очень люблю… Учти, по твоей милости я, Алена и Марина стали твоими соучастниками. Так уж будь добр, не подкладывай нам свинью. Молчишь, так молчи до конца.
— Я как-то не подумал
— А учесть и эту ситуацию не мешает. Кстати, это гарантия, что и мы будем хранить тайну. Пусть это поддержит твой слабый дух. Аминь!
Никита размешивал кофе, наблюдая, как поверхность морщат белесые жгутики отвара.
Глеб подобрал рюмку и грел ее в тесно сжатых ладонях.
В коридоре послышался скрип паркета. Дверь комнаты приоткрылась, показалась женщина с мягким, милым лицом.
— Молодые люди, пирога с брусникой не желаете?
— Мама, ты, как всегда, молодец! — Никита вскочил навстречу матери и перехватил тарелку. — Кстати, мама, вглядись в этого субъекта. Тебе ни о чем не напоминают эти чистые глаза и высокий лоб Сократа?
Женщина добросовестно оглядела Глеба и с сомнением покачала головой.
— Это Глеб Казарцев. Я с ним вместе ходил в детский сад, в старшую группу.
— Что ты говоришь! — улыбнулась женщина. — Он действительно изменился.
— Да, ничто так не старит, как время! — подхватил Никита шутливым тоном.
— Чем вы занимаетесь, Глеб? — спросила женщина.
— Он будущий великий ученый, мама, — продолжал Никита с серьезным выражением лица. — Он тот, кто за столом у нас не лишний. К тому же он рожден, чтобы сказку сделать пылью.
Глеб стоял и натянуто улыбался.
— Ешьте, ешьте. Кажется, пирог удался. — Женщина оглядела захламленную комнату, вздохнула и вышла.
Глеб переломил пирог и подставил ладонь под стекающую густой патокой темно-бурую бруснику. Пирог был и вправду нежный и вкусный.
— Что это ты меня идиотом выставляешь? — произнес Глеб набитым ртом.
— Извини. Я устал от напряженных переговоров. И кроме того, зол на тебя за историю, в которую меня втравили. Так неужели я не могу хоть немного отыграться? Причем весьма безобидно. Привыкший к аплодисментам не терпит топота копыт?
— Кто это сказал?
— Я сейчас придумал.
— Сам? Афористичный ум у тебя, добрый друг мой, Кит!
Глеб выудил из кармана платок, чтобы не капнуть вареньем на брюки.
— Ты прав, Глеб, я добрый друг. Меня с детства приучали к доброте. Да и не только меня, но и тебя… С раннего детства нам вдалбливали понятие добра. Правдивости. Добрый братец Иванушка. Зайчата. Беззубые, добрые медведи. Львы-вегетарианцы. «Не рвите, детки, травку…» Мы выросли! И жизнь внесла
Никита взял остывшую чашку кофе и осушил ее большими глотками, как пьют воду.
Глеб положил остаток пирога на тарелку и взглянул на часы. Половина восьмого. Отсюда до дома полчаса езды. Но уходить ему не хотелось. То, что говорил Никита, его успокаивало, точно наркотик. Но он знал, он был уверен, что лекарство это временное, что срок анестезии пройдет. И странно, ему хотелось сделать себе больнее, чтобы потом стало легче — так же, как порой нажимаешь на ноющий зуб, с тем чтобы унять боль.
— Допустим, ты прав, — проговорил Глеб. — Но возьми Германию — ту, старую. Проповедь силы. И только силы. А чем закончилось?
— Они закусили удила с чисто немецкой добросовестностью. Им изменило чувство меры. Фашизм — это крайность. И, как всякая крайность, он обречен на самоуничтожение.
Глеб чувствовал, что его начинает всерьез злить Никита. Тоже, доморощенный философ!
— Самоуничтожение! — повторил он раздраженно. — Это только кажется, что зло — сила. На самом деле наоборот: зло — признак бессилья.
— Докажи! — выкрикнул Никита.
— Если бы зло лежало в основе эволюции общества, то цивилизация не только давно бы погибла, но и вообще бы не родилась. Люди бы съели друг друга, много было подходящих моментов за историю человечества. Значит, в основе, несмотря на всякие большие и малые неприятности и бомбы, лежит добро.
Никита неестественно захохотал:
— Тогда какого черта ты не идешь в милицию? Не заявишь о том, что случилось на Менделеевской? А? Иди же! Болтун! Баба! Размазня!
Никита смолк так же неожиданно, как и захохотал.
Глеб встал. Подошел к двери, остановился.
— Знаешь, почему я туда не пойду? Мое понятие добра еще не переросло мой страх. Понимаешь? Дух мой оказался мельче моего личного, моего эгоистического начала, понимаешь? — усмехнулся Глеб. — И вот я тебе что хочу сказать, добрый Кит. Возможно, ты и не поймешь. Слишком ты уверовал в слово «страх».
— Ладно. Напрягусь, пойму, — раздраженно перебил Никита.
— Пожалуй, то, что я тебе хочу сказать, Кит, самое важное. Или почти самое важное…