Привратник
Шрифт:
Далеко за полночь, когда гости давно разошлись, а Лина тихонько прикорнула на сундуке в углу, трактирщик, сжимая Руалову руку и с трудом ворочая языком, горячо убеждал:
— Оставайтесь, господин Руал. Смею заверить, милейший господин… Очень нуждаемся в вас… Вдруг засуха… Или потоп там… Заболеет кто или расшибётся… Оставайтесь! Дом вам всем миром… Отблагодарим, не обидим… Смею заверить…
Руал тупо смотрел в пол и, тоже с трудом произнося слова, отвечал всё одно и то же:
— Дело необы… необы-чайной важности призывает меня в дорогу.
Из
В эту ночь, впервые за много ночей, Руал Ильмарранен засыпал на пуховой перине. Он был совершенно пьян — не столько от терпкого вина, лившегося рекой за обильным ужином, сколько от всеобщего восторженного поклонения. Переживший тяжёлые времена, истосковавшийся по вниманию к собственной персоне, Марран засыпал со счастливой улыбкой на потрескавшихся губах.
Сладко кружилась голова; чистые простыни пахли свежескошенной травой, а за окном бледнело небо, гасли звёзды. Марран глубоко, умиротворённо вздохнул, закрыл усталые глаза и повернулся на бок, ткнувшись щекой в согнутый локоть.
…Онемевшие руки, деревянные колени, спёртый запах мокрых плащей и курток, ленивая муха, ползущая по щеке… По месту, где должна быть щека… Открывается входная дверь, промозглым холодом тянет по сведённым судорогой ногам, и шуба, ненавистная шуба свинцовой тяжестью наваливается на пальцы, пригибает к земле…
Руал вскочил, хватая воздух ртом, мокрый, дрожащий, раздавленный ужасным воспоминанием.
За окном вставало солнце.
…Был вечер. Ларт сидел за клавесином.
У него был старинный, изящный инструмент работы великого мастера, хрупкое произведение искусства с чудесным звуком. И он не умел на нём играть.
Конечно, он мог заставить клавесин играть самостоятельно, и тогда в библиотеке, где тот помещался, звучали дивные концерты.
Но когда хозяина охватывало романтическое настроение, он зажигал свечи, ставил на пюпитр первые подвернувшиеся ноты, садился на вертящийся стул и задумчиво колотил то по одной, то по другой клавише, внимательно вслушиваясь в резкие, немузыкальные звуки, которые при этом получались.
Эти звуки явственно доносились в соседнюю с библиотекой гостиную, где я перетирал бархатной тряпкой золотой столовый сервиз на сто четыре персоны.
Гостиная, обширное помещение со сводчатым потолком, утопала в полумраке. Посреди неё помещался стол, дальний конец которого терялся из виду. С портретов на стенах презрительно щурились Легиаровы предки; все как один они походили на Ларта — Ларта, с которым случился крупный карточный проигрыш. Узкие окна были наглухо завешены красными бархатными портьерами — тяжёлыми, громоздкими, снабжёнными золотыми кистями. Кисти эти жили своей обособленной жизнью — подёргивались, вздрагивали, сложно шевелились, как водоросли на дне. Однажды я видел своими глазами, как одна такая кисть поймала муху и съела.
Жалобно вскрикивал истязаемый Лартом
Ларт нажал на несколько клавиш сразу — я увидел, как болезненно сморщилось моё отражение на матовой поверхности блюда. Развлекаясь, я показал себе язык. Потом скорчил гримасу отвращения, которая, бывало, часами не сходила у Ларта с физиономии. Получилось на удивление похоже.
Раздухарившись, я придал своему лицу выражение мрачной мечтательности, с которой Ларт сидел за клавесином — и покатился со смеху, чтобы через секунду угрожающе сдвинуть брови. Тут вышла заминка, потому что у Ларта одна бровь была выше другой. Старательно гримасничая, я поднёс зеркальное блюдо к лицу, вгляделся в отражение — и отпрянул.
За моей спиной, там, в глубине гостиной, маячила в полумраке тёмная человеческая фигура.
Я оглянулся — и никого, конечно, не увидел. Тусклая лампа едва освещала ближайших ко мне Лартовых предков.
Уняв дрожь, я решился снова заглянуть в своё зеркало.
Тот, который там отражался, преодолел уже половину пути и находился теперь где-то у середины стола.
Я взвыл. Ларт, умолкнув было, через секунду возобновил свои упражнения. Тогда я бросился вон из гостиной и поспешно захлопнул за собой дверь.
За дверью осталась забытая мною лампа. К счастью, мой хозяин играл не переставая и этим дал мне возможность ориентироваться в темноте.
Вломившись в библиотеку, я несколько успокоился. Ларт бросил на меня невнимательный взгляд и извлёк из инструмента длинную резкую трель. Горели свечи по сторонам пюпитра, да поблёскивали золотом корешки массивных волшебных книг.
— Ммм… — начал я. И опять увидел того, что отражался. На этот раз в крышке клавесина, отполированной до блеска. Я замер с открытым ртом.
— Почему ты не докладываешь? — поинтересовался Ларт.
Он захлопнул ноты и резко повернулся ко мне на своём вращающемся стуле.
— Почему ты не докладываешь о посетителе?
Я молчал, не в силах выдавить из себя ни звука.
— Здравствуй, Легиар, — сказали у меня за спиной.
Мой хозяин поднялся.
— Здравствуй, Орвин, — сказал он со вздохом. Я уж отчаялся тебя увидеть.
Орвин, он же Прорицатель, имел привычку сидеть прямо, как шест, и постоянно потирать кончики пальцев. Ларт любил глубокие кресла и разваливался в них, как хотел.
— Он ржавеет, Легиар, — двадцать пятый раз повторил Орвин. Голос у него был напряжённый, какой-то жалкий, будто речь шла о чьей-то неизлечимой болезни.
— Ты не узнал ничего нового, — безжалостно констатировал мой хозяин.
— Ты не веришь мне…
— Нет, верю — и чрезмерно. Достаточно того, что я не уехал на острова, а сижу и жду от тебя вестей. И, клянусь канарейкой, это бесплодное ожидание…