Привет, любимая
Шрифт:
– А чего отец не женится?
– Не знаю... Нам и так неплохо. А на каникулы он меня сюда засовывает. Тетке неудобно. Я ведь, вроде, как сирота. Вот и вынуждена отпаивать меня парным молоком четыре раза в год. Ну и на фига ей это нужно?
– Да-а, - потрясла головой Светка.
– А в городе как?
– Как у всех, - усмехнулась я, - как вот у тебя?
– Никак, - разозлилась вдруг она.
– Сижу дома. Родители ругаются. Олег никуда не пускает.
–
– тема представлялась слишком интересной, чтобы пропустить Светкины слова мимо ушей.
– Ну-у... У него куча дел: друзья, девчонки, паяльник, еще что-то. Он и дома-то не бывает. Только есть и спать приходит. А так - все по друзьям.
Да! Тебе только волю дай... С тобой тогда никто не справится. Правильно Олег делает, что никуда не пускает.
– Если его дома нет, как же он тогда тебя дома держит?
– У него везде свои люди, - вздохнула Светка.
– Все ему на меня стучат. Это здесь по-другому. Здесь он сам за мной наблюдает. Заняться-то особенно нечем. Ну, бабушке по хозяйству помочь - и все.
Мы немного помолчали. Дальше расспрашивать про Олега я боялась. Светка говорила о нем, пока ей самой этого хотелось, и на дух не переносила инициативы со стороны.
– Ладно, пошли, - она лениво поднялась, - а то тебя тетка с потрохами съест. Еще вечером не выпустит.
Я кивнула и тоже поднялась. Не торопясь, мы вышли на проселок. Солнце низко висело над горизонтом. С центральной улицы доносилось мычание - гнали стадо. Пахло густой острой смесью парного молока и навоза. И как же хорошо стало вдруг на душе! Как спокойно!
* * *
Я оставила Светку возле ее калитки и теперь, не торопясь, шла домой. Все равно попадет, спеши - не спеши.
Было так тихо и умиротворенно, что не хотелось думать ни о чем неприятном. Даже о том, что последний раз я отдыхаю в деревне. Тетка заявила отцу, мол, Алька уже достаточно выросла и теперь вполне способна обойтись без деревенского воздуха и натурального молока.
Может, осознание скорой утраты так обострило мои чувства? Я этим летом каждый день проживала, как последний. Поэтому никуда не хотелось торопиться, а имелось желание насладиться всем сполна: и природой, и дружбой, и вниманием парней, и лицезрением Олега. Да, и этим тоже. Что у меня к нему было, я и сама толком не знала. Но меня что-то притягивало к Светкиному брату. Если возникал рядом, мне с трудом удавалось переключить свое внимание на других. Казалось, ни у кого нет такой гордой посадки головы, таких темных глаз, никто не умеет так многозначительно молчать, так насмешливо улыбаться. Предел мечтаний - сидеть где-нибудь в уголке, смотреть на него, слушать его хрипловатый голос. И не попадаться при этом ему на глаза.
... Я так боялась Олега. Боялась его ехидной усмешки, пробивающейся из-под начавших расти темных усов. Боялась до дрожи в коленках. Конечно, виной всему - мой комплекс. Это-то я понимала. Только легче не становилось. Целых три года потратила на поклонение ему. Писала длиннющие письма с объяснениями, но ни одного не отправила. Сочиняла стихи - такие глупые... Читала подряд всю литературу, которая хоть как-то могла просветить меня в области человеческих
– За что ты не любишь Альку? Она такая умная.
И получила не менее ехидный ответ:
– Вот за то и не люблю, что слишком умная.
Конечно же, мне ничего не светило. Но, зная, что в Денисовку приехать больше не удастся, а в городе мы и со Светкой-то почти не встречаемся, я морально готовила себя к откровенному разговору с ним. Ну, нужно мне было, нужно - все сказать. Не могла я больше в себе носить свои чувства. Хотелось выплеснуться. И выплеснуться именно на него. Только решимости не хватало, и удобный случай не подворачивался. Поэтому я злилась и дерзила всем подряд.
* * *
Тетя Нина, конечно же, кричала и обвиняла во вредительстве. Так что после ужина мне пришлось, заглаживая вину, помыть ноги и одеть шерстяную кофту. Хотя к вечеру жара почему-то только усилилась. Но снова выслушивать теткины вопли - себе дороже.
– Я за тебя несу ответственность, - надрывалась она при случае, - и не желаю отвечать перед Володькой...
Володькой она называла своего брата и, следовательно, моего отца. Она считала, что он меня слишком распустил и все мне позволяет. Странно было слышать, как отца кто-то называет столь неуважительно. Пусть даже сестра. Мама при жизни называла его Вовой. Друзья звали Санычем. На работе же он был всеми почитаемым Владимиром Александровичем. И вдруг какой-то Володька. Не серьезно. И обидно. За это я не любила тетю Нину еще больше. Кстати, тетка никогда не ограничивалась одним скандалом. Скандалы она любила двойные: поругавшись со мной, тут же звонила своему Володьке - домой или на работу. И ругалась уже с ним. Мне, естественно, крепко доставалось от отца, чего он совсем не позволял себе в городе. В общем, проще в тридцатиградусную жару париться в шерстяной кофте, чем нарываться на очередной конфликт. Их и так предостаточно. По нескольку в день. В конце концов, кофту можно снять. Так, чтобы тетя Нина ничего об этом не узнала. И, потом, пар костей не ломит. Можно и попариться немного. Ведь сегодня пятница, значит, мне разрешено гулять до одиннадцати часов вечера. Вот уж мы со Светкой пошляемся! Светка любила пятницу не меньше. И по той же причине.
* * *
Она ждала меня на лавочке у своей калитки. Не очень-то и скучала. Ее развлекали Толик и Мишка. Эти девятнадцатилетние жеребцы весьма мило швырялись листиками, которые Светка обрывала с кустов сирени, росших у забора.
При моем появлении Толик нахмурился, перестал швыряться листьями и замолчал. А Рыжий пошел разливаться соловьем. Выяснилось, что они ждут Олега. Но пока прекрасно обходятся без него. Мы немного поскалили зубы, а потом Светка выпросила у Мишки, чтобы он покатал ее на мотоцикле. Мотоцикл стоял тут же. С прошлого года Мишка не расставался со своей "Явой". И стал, в некотором роде, напоминать кентавра. С той только разницей, что у кентавров нижняя часть была все-таки лошадиной, а у Рыжего - мотоциклетной. Отказать Светику Рыжий не решился, и они умчались вверх по деревне - к лесу.