Привести в исполнение
Шрифт:
«Как там остальные легли, чтобы не попали между курком и бойком», – мелькнула неожиданная мысль, и он на ощупь проверил смертоносный механизм.
В системе здоровье влияет на службу, поэтому Сергеев скрывал свой недуг от ведомственных медиков, если прихватывало – обходился без бюллетеня, договариваясь с начальством, а лечился у друзей из мединститута. «С таким диагнозом можно жить сто лет, – говорили ему. – Надо только подлечиваться, соблюдать режим и избегать стрессов…» Он отшучивался: «Мне до ста не надо. Согласен на девяносто».
– На шее веревка, во рту, кажется, платочек… Нет, шарфик, –
Глава семнадцатая
На воскресенье Валентина уговорила Валеру поехать к матери в деревню. Та жила в сорока километрах от Тиходонска, в крепком кирпичном доме с большим подворьем и всякой живностью: корова, свиньи, куры… Дары натурального хозяйства украшали праздничные столы Поповых и служили ощутимым подспорьем в будни.
– Скоро уже внучок у меня будет? – весело спрашивала теща первое время после свадьбы. – Молочком парным выпою, на чистых продуктах выращу… Вам-то, в город, все уже отравленное попадает! И вода в речке отравленная, и воздух…
Когда выяснилось, что с детьми не получается, она частично изменила тему:
– Конечно, сейчас какое здоровье у молодых – все ядохимикаты, нитраты, радиация… А тут еще атомную станцию на нашу голову ладят…
В этот раз Анну Тихоновну заботило другое:
– Свинью резать надо, а некому! Гришка-забойщик в городе, на операции, а мой не может, рука не подымается… Ну я его за то не ругаю, кровь не всякий выдержит, хоть и животина, а жизни лишать все одно непросто…
Семья ужинала, теща привычно хлопотала вокруг стола, осаживая порывающуюся помочь Валентину, да та и сама соблюдала положение гостьи и выказывала усердие больше для приличия, все это понимали, тесть подмигивал, подшучивал над дочкой и подливал Валере настоянной на чесноке и красном стручковом перце водки. В теплой домашней атмосфере Попов, как всегда, расслабился, постоянно владевшее им последнее время напряжение исчезло.
– Кажется, Валька, твой муж пить научился! – одобрил Семен Иванович. – Раньше клюнет рюмку в два приема – и готов, а сейчас как настоящий мужик закладывает!
Действительно, Валера стал пить с удовольствием, и доза его заметно возросла.
– Радости-то мало, – отозвалась Валентина. – Станет алканавтом, а мне мучиться…
Было непонятно, говорит она всерьез или шутит.
– Последнее время за полночь является, с запахом, а вроде бы с работы… – Валентина улыбалась, но глаза оставались серьезными.
Похоже, что под видом шутки она устраивала семейную «разборку» в воспитательных целях. Валера ощутил прилив раздражения.
– Ладно, не тебе жаловаться, – хмуро буркнул он. – Два-три раза в месяц выпью, а разговоров… И получку всю приношу!
Теща с тестем переглянулись.
– Так что они с этой атомной-то решили? – дипломатично изменила тему разговора Анна Тихоновна. – Неужели запустят? Вот еще напасть… Я в газете читала: после Чернобыля поросята с двумя головами рождались, с шестью ногами…
Мысли ее перескочили.
– Что же со свиньей делать? Может, ты, Валера, возьмешься? Небось у себя на работе насмотрелся всякого, не то что мой…
Раздражение усилилось.
– Ружье есть ведь? Могу показательный расстрел сотворить.
– Да, тут надо навык иметь, – примирительно произнес Семен Иванович. – Дело непростое. Кузьмины в прошлом году кололи, так она вырвалась и давай по двору гонять… Верещит, кровь струей… А Гришка с одного раза… Двадцать рублей берет да вырезки три кило. И, конечно, свежатинки поджарить с водочкой… Давай, Валера, еще по капле.
– У меня знакомая на мясокомбинате работает, резчиком птицы, – как ни в чем не бывало сказала Валентина. – Сидит на табуретке в резиновом фартуке, перчатках, а по конвейеру куры, за голову подвешенные, она их одну за другой из зажимов вынимает и ножницами – чик! Голова в мусорный ящик, туловище – на транспортер… Кровь хлещет, вонь, ужас!
– Да что вы все черт-те о чем! – с досадой бросил Валера и встал. – Пойду пройдусь по воздуху…
Декабрь стоял теплый и сухой, обычной для деревни грязи почти не было. Попов вышел за ворота, оглядел пустынную улочку, обошел дом, через заднюю калитку вернулся на участок. На выложенной кирпичом тропке стояли большие резиновые галоши, в которых тесть ходил по огороду. Попов вспомнил, что послезавтра будут исполнять Кисляева, и у него окончательно испортилось настроение.
«Подать рапорт, к чертовой матери!» – мелькнула шальная мысль, но облегчения не принесла. Следующий Лунин… Как может Сергеев рассчитывать на успех в такой авантюре? Выгонят без всякого рапорта, это в лучшем случае…
На пути оказался люк с откинутой крышкой. В деревне нет канализации и подземных коммуникаций, потому и люков быть не могло. Попов заставил себя идти прямо, не обращая внимания на галлюцинацию, но в последний миг, когда нога уже проваливалась в пустоту, отчаянно дернулся в сторону и упал на бетонное перекрытие подземного бассейна для воды.
– Ну вот, – раздался досадливый голос Валентины. – Напился и валяется… Куда это годится?
Очередная операция спецгруппы «Финал» началась, как обычно, с инструктажа и чтения приговора. По делу проходили шесть человек с обычным для молодежных групп «букетом»: хулиганства, кражи, грабежи. Четверо совершили серию изнасилований, две потерпевшие были зверски убиты. Эпизоды чередовались в хронологической последовательности: кража белья с веревки на двадцать шесть рублей, ограбление Сидоркина – часы за тридцать рублей, кольцо за сорок рублей шестьдесят копеек, туфли за шестьдесят рублей, изнасилование и убийство Соловьевой, изнасилование Титовой, драка в кафе «Романтика», ножевое ранение Ковалева…
Четыре основных обвиняемых отличались одинаковой дерзостью, жестокостью и бесстыдством, по мнению Попова, все четверо заслуживали высшей меры, но совершеннолетия достиг один Кисляев, он-то и получил на всю катушку.
– А ведь это второй приговор, – сказал Иван Алексеевич, неодобрительно покашливая. – Первый раз ему пятнашку дали! Молодой, пожалели… У двух девчонок родители на одном заводе, ну и поднялась волна, телеграммы, письма, подписи, чуть не забастовка, прокурор опротестовал за мягкостью, отменили… Теперь уберем его, а остальные отсидят свои шесть-восемь, заматереют, озверятся вконец, и добро пожаловать из-за проволоки в наше гуманное общество… Гуманисты! Вечно не тех жалеют…