Приведен в исполнение... [Повести]
Шрифт:
— Ваше высокопревосходительство, срывы и неудачи внутренней и внешней политики объясняю единственно непоследовательным продвижением главной нашей идеи.
Он пытается сдерживаться, но взбешен, желваки слегка двинулись. Пусть. Я служу ему бескорыстно и имею право сказать — это право друга и соратника по борьбе.
— В чем же неудачи, Алексей Александрович? Мы провели мобилизацию, и она удалась. Это первый признак серьезного правительства.
— Да, крестьяне — производители товарного хлеба на нашей стороне, вы дали им свободный рынок. Но Таких крестьян немного, подавляющее большинство бедны или около того, им по пути с большевиками, всеобщее владение землей Привлекательно для земледельца…
— И большевистская продразверстка тоже?
Александр Васильевич, могучая идея монархии повернет к себе самых заскорузлых, но ее надобно проводить последовательно.
Улыбнулся: «Надежда Юрьевна, ваш супруг всегда так горяч?» — «О, он так умеет убеждать…» — «Мы это чувствуем и давно». Мы все, естественно, смеемся, хотя Мне совсем не хочется.
Темирева мрачно поглаживает виски: «У меня от этих… иностранцев голова заболела. У них бесстыдные лица, ты заметил — никто из них ни разу не взглянул тебе в глаза! Это дурной признак…» — «Ты права… А вы, полковник, наивны, это странно… Неужели вы полагаете, что после распутианы и могучего засилья иудеев можно объявить о возрождении трона? Нас сомнут. И союзники… Да они мгновенно продадут нас большевикам, как только почувствуют, что чаша весов склонилась в противоположную сторону. Продадут и предадут — такова судьба всех неудачников в политике. Я не Могу этого допустить».
Но ты уже допускаешь это, ибо «побеждающему дам меч», и победа эта не сила оружия. Это сила духа прежде всего. Что же до «засилья иудеев» — я русский, и властвовать мною не может никто. Это довод полиции…
Темирева мрачнеет еще больше: «Нам всем скоро понадобится великое терпение и великое мужество». — «Аня, не пугай нашу гостью…» — «Мы знаем горькую правду… — Она непреклонна. — Впереди крестный путь, мы должны пройти его с честью. Претерпевший до конца спасется». Она удаляется величественно, будто императрица. Провожаю Надю до дверей, она успевает шепнуть: «Я люблю тебя». О Господи, как все печально…
— Ваше высокопревосходительство, с большевизмом и гнусностями эсеровщины бороться необходимо, но так, чтобы не подрывать доверие к моральным основам власти, между тем…
— Я знаю. Что вы предлагаете?
— Вот списки зачинщиков и участников этого кошмара. Я полагаю, мы будем действовать в рамках Закона?
— Их будут судить, но, полковник, я хочу быть откровенным. Вот прошлогодние большевистские газеты. Взгляните. Некий Блюмкин убивает Мирбаха, посла в Москве. Он делает это по поручению Александровича, заместителя Дзержинского. Эсеры как всегда, бушуют. Они хотят сорвать Брестский мир. И вот — суд. Председатель партии Спиридонова — амнистирована. Блюмкин — амнистирован. Из-за них Советы висели на волоске — и амнистия! Это — политика. Совсем не глупая политика, полковник. Обратите внимание: Александровича они казнят! Гениально!
— Убийц оправдают?
— Всегда надобно бросить кость демократической общественности. — В его голосе ирония. Не могу понять, в чей адрес. В мой ли (неужто я так наивен?) или ненавистной ему демократии?
Но ведь и мне она ненавистна. В чем же мы не сходимся? Ведь мы перестаем понимать друг друга.
Что тетерь будет? Что?
Скоро весна, Арвид скрывает меня от Шорина, а я стараюсь попасться ему на глаза. По-моему, он уже снисходительно улыбается, наш командарм, но Арвид считает, что Шорина обманывает мой вид: снова выгляжу юным краскомом.
А дела на фронте плохи, социалистическое отечество в опасности, и опасность эта грозная. Новожилов исчез, дезертировал, наверное, и это его закономерный конец. Я стараюсь не вспоминать о нем (голубой шарф? Подумаешь, ерунда…), тем более что воздыхателей хватает: все время ловлю пристальные взгляды Серафима Пытина. Слишком пристальные… Затеял со мною диспут: почему социалистическое государство не должно допускать влияния церкви. О чем тут спорить? Церковь всегда отвлекала людей от насущных забот и дел, манила чепухой — загробной жизнью, обещала несбыточное, забирала взамен последние крохи. Тут все ясно, но у Пытина свой взгляд. Он уверяет, что избыть церковь окончательно невозможно — в государстве всегда существует наиболее отсталая часть населения, и есть еще тай называемая международная реакция на РСФСР. Мы должны показывать образцы демократии — таково его мнение. А по мне — чем объяснять дуракам и дурам их очевидное заблуждение церкви закрыть, а наиболее
Нужно учиться отвечать безбоязненно.
Поезд мчит к Екатеринбургу, моей конечной цели; Соколов обложился материалами голицынского расследования и делает какие-то выписки, иногда он поднимает на меня свой единственный глаз и качает головой: «Истину нельзя „выбить“. Ее можно только отыскать. Путем закона, заметьте…» — «Будем искать путем закона. С чего предполагаете начать?» — «С леса, конечно… Увы, следы затоптаны, очевидцы запуганы насмерть, нам будет трудно, эта затея вообще на грани возможного, но есть долг и его надобно исполнить». Он нравится мне: спокоен, настойчив, уверен в себе, непререкаем, если нужно.
Надя волнуется как девочка: «Неужели я снова увижу свой город, свой дом, гимназию свою? Это так странно…» Милая Надя, иногда тревожные мысли посещают меня, и я думаю о том, что встреча наша на перроне — тогда, в конце июля (неужели только год прошел? Мне казалось, — целая вечность…), была и напрасной и опасной. Для тебя. Но прошлого не вернешь (банальная мысль), и теперь надобно думать о том, что Бог даст потом… (Об этом «потом» размышляю уже давно. Господь запрещает нам заботиться о завтрашнем дне, но ведь я не один и забочусь не о себе. Все может быть, и где мы окажемся через год или даже раньше — нет, не хватает фантазии, и мысль скована страхом, мозг человеческий так уж устроен, у него своя защита, и она отталкивает неприятные мысли. Не стану их конкретизировать, Слово сцепляется со словом, возникает образ, и он может материализоваться непостижимым произволением Высшего… Увы, я не могу сейчас сложить слова так, чтоб возникло прекрасное начало бытия — нет у меня таких слов. Те же, которые есть… Их лучше не произносить вслух и даже не думать ими.)
— Вот наши вокзалы! — кричит Надя.:— Какой тебе нравится больше?
Один а-ля рюс, второй в модном стиле «модерн», но почему они должны нравиться мне? «Наденька, оба вокзала выстроены без перспективы. Город разрастется и…» (Собственно, почему должен разрастись этот мертвый город? Нет…) Ловлю ее удивленный взгляд, но она умница, она понимает, что теперь у меня свои мысли и мне не до ее детских воспоминаний. «Извини, дорогой…»
Нас ждет авто, едем по Вознесенскому проспекту, много народа, открыты лавки с товаром, чешский офицер (он приставлен к нам для «координации») ловит мой удивленный взгляд, отрицательно качает головой: «Не доверяйте. Озлобленный, мрачный город, он ощетинился ненавистью… (Хорошо говорит по-русски, брат-славянин.) Видели когда-нибудь живопись Брейгеля?» Нет. Я никогда Be видел картин этого художника. В Эрмитаже их нет. В Германии родители ни разу не сводили меня в музей. Считалось, что будущему полководцу Дебольцову-младшему этого не надобно… «У него есть картина: виселица и ворона на ней. Могучий образ, можете обозреть…» Действительно, на небольшой площадке перед домом — повешенный, едва заметно покачивается под «глаголем», На перекладине сидит огромная серая ворона. «Не нравится? — Соколов усмешливо сощурился и поглаживает усы. — Эх, полковник, полковник, вы преисполнены романтизма, а Верховный правитель должен вещать, если хочет удержаться…» — «А этим можно удержаться?» — Чех пожимает плечами. «А уж это как вам угодно». Соколов угрюмо достает массивный портсигар и долго выстукивает папироску о крышку. «ВИЗ работает?» — «Практически нет». — «Нам выделили солдат?» — «Чехословакия — республика, мы не станем помогать вам в подобном деле». — «А мешать? Нет? Премного благодарны и на этом…»