Притворщик

Резник Юлия

Мне кажется, я ненавижу девчонку. Просто так. По факту существования.

Вытаскиваю результаты тестов. Которые она, конечно, уже получила. Их мне никак не удалить. Но я могу сделать так, что она у себя в таблице родственных связей никогда не увидит главную.

Первый порыв, конечно, так и сделать. И я совру, если скажу, что мне не хочется этому порыву поддаться. Держу себя в руках нечеловеческим усилием воли. То сворачиваю окно, то, чертыхаясь, разворачиваю снова. В конце концов, открываю анкету.

Пользователи

попадают в программу поиска родственников только после того, как дают свое согласие на обнародование своих личных данных. Мы с отцом такое согласие оставили, да, задавая моду… То есть, если бы я не обнаружил сестренку раньше, чем она сама раздуплилась, вполне возможно, к этому моменту они бы уже списались с отцом, контакты которого видны всем пользователям. Осознание этого выбрасывает в кровь кучу адреналина. Сердце колотится, разгоняя его по венам. Нервно постукиваю пальцами по столу.

М-да. Данные девицы тоже открыты…

Здесь есть все: адрес электронной почты, телефон. Имя, год рождения.

Взгляд цепляется за последнее. Две тысячи второй? Серьезно? То есть отец… изменял матери? Впрочем, разве я этого не знал? Знал. И мать моя знала тоже. Как она относилась к его похождениям? Я бы сказал, с истинно скандинавским спокойствием. Никаких скандалов. Отец мать любил и никогда не обижал, а бабы… Ну просто такой он человек. Увлекающийся. Ничего нового, если эти связи заранее обречены. Другое дело – ребенок. Думай, Матиас, думай. Хотел ли он об этом узнать? Наверное. И девчонка эта… Тоже ведь неспроста к ним обратилась.

«Мезенцева Анна Николаевна», – возвращаюсь по строке взглядом.

Интересно, ей такое отчество дали случайно? Или нет? Если она знала, кто ее отец, почему не вышла на него раньше? Почему сейчас? Узнала, что он болен? Логичней всего предположить, что она хочет урвать кусок от наследства, да... Но он ведь мог и раньше ей помогать, если бы только знал, что где-то живет его дочь.

Чем больше я над этим думал, тем сильнее в себе запутывался.

– Матиас Николаевич, у вас встреча с Кирюшиным.

– Точно. Выезжаю…

Остаток дня сожрала работа. Но чем бы я ни занимался, мысли все равно возвращались к девчонке. В конце концов, промаявшись еще какое-то время, я набрал одного знакомого мента. Попросил подсобить с поисками информации. Тот обещал помочь, в общем-то, за небольшие деньги. После чего мне хоть немного удалось расслабиться.

В дом родителей я ехал почти спокойным.

– Мам, пап…

– Тщ-щ-щ! Не ори, – отец шикает на меня, как воришка выглядывая из-за угла. Веду носом. Ну, понятно. Опять курил. И рот мне затыкает, лишь бы мать его не спалила, спустившись в самый неподходящий момент.

– Па! Ну какого х… фига, а? Знаешь ведь – нельзя тебе.

– Да я одну, – отмахивается тот, подзывая к

себе рукой. Выхожу через раздвижные окна кухни на террасу. Жму руку. Но вместо того, чтоб ее пожать, отец сгребает меня в объятья и лупит от души по спине. Отмечаю, что раньше в его руках было больше силы. Сейчас он высох, ослаб, хотя и выглядит… Да ничего так он выглядит. Даже я этого не могу не признать. Глаза лучатся весельем, когда батя, сощурившись, чтобы в них не попал дым, докуривает в две затяжки сигарету, тушит и прячет окурок в трубе водостока. Ну, прямо как я в четырнадцать. В чем-то мы все-таки с ним похожи.

– Ну, рассказывай. Как дела? Еще не развалил мой бизнес?

– Ты слишком спешишь, – поддерживаю шутливый тон беседы. – А я продвигаюсь маленькими шажками… Назад. – Смеемся оба.

– Мелким ты, кстати, любил ходить, пятясь.

– Правда?

– Ага. Однажды свалился в ванну, куда я выпустил рыбу. От тебя еще неделю воняло, как от только что сошедшего на сушу матроса.

Эту историю я слышал тысячу раз, но я ни за что бы ему об этом не напомнил. Пусть. Мне нравились его байки.

– А если серьезно? Кажется, ты слишком много вкидываешь в рекламу.

– При помощи которой мы неплохо растем. Заходи как-нибудь к маркетологам. Их кабинет напоминает студию спецэффектов.

– Видел я эту вашу рекламу. Голимый фотошоп.

– Отстал ты от жизни, бать. Мы уже несколько месяцев используем исключительно нейросети, а фотошоп оставим для конкурентов, которые лепят в нем отчеты по посещаемости.

Отец заходится в новом приступе смеха, неосознанно впиваясь пальцами в мое предплечье. Отсмеявшись, похлопывает по спине. Отводит взгляд и замечает уже без всякого веселья в голосе:

– Ты же знаешь, что я не всерьез, да?

Пожимаю плечами. Внутри сводит от какой-то неясной тоски. Она окутывает нас и оседает на языке странным послевкусием. Я как будто глотаю пыль из-под ног убегающего от нас времени. Вот сколько еще он протянет?

– Мр-м, – бормочу я.

– Я знаю, что ты справляешься, сынок. Многие думают, что ты еще не заслужил свое кресло, но… Я в тебя верю. Всегда. И знаю, что ты никогда меня не разочаруешь.

Ах ты ж, твою мать! Ну, просто под дых, папа.

Накатывает острое чувство вины. Оно такое мощное, что я моментально начинаю задыхаться. Кто хоть когда-нибудь в этой жизни тонул, знает, насколько паническое это ощущение.

– Матиас? Сын, это ты?

– Да, мам! – сиплю я. – Заехал вот ненадолго.

Улыбнувшись отцу, шагаю обратно в дом. Туда, где мама возится, извлекая что-то из духовки. Как всегда, с иголочки. С прической, макияжем, который, впрочем, не скрывает красноты глаз.

– Что случилось? – в лоб спрашиваю я, пока отец остается на улице. – Что-то с папой?