Присутствие
Шрифт:
Потом я услышала крик. Но не из дома, а с крыльца, к которому подъехал жёлто-синий милицейский уазик и с которого два тонкошеих стриженых сержантика тяжело спустили зарёванную Желтоволосую, поддерживая под пухлые сливочные руки. Рядом с ней, страшно бледная и молчаливая, шла черноволосая девочка, и свечной дух вместе со сладким смрадом разложения потёк в открытую дверь, и боязливо на свету замигали огоньки свечей у гроба большеротого байкера, чью наглость и грубость навсегда стёрло с лица земли великое таинство смерти…
Младенческим было то лицо. Младенческим
У входа в корпус психотерапии курил молоденький веснушчатый лейтенант. Жёлто-синий милицейский «Уазик» был похож на причудливого жука, присевшего отдохнуть на чисто выметенную асфальтовую дорожку. Белый сверкающий коридор отделения заканчивался дверью кабинета гипнотического сна. В кабинете плавал тихий, синий, приглушённый свет. На стенах дремали искусно выписанные созвездия, и тяжёлые драпировки штор наглухо прятали окна. Мягкий луч настольной лампы высвечивал кушетку с кипельным, остро заутюженным в складки бельём.
Мутный бисер пота на смуглом девическом лбу. Потемневшие, запавшие скулы, окаменевшие ресницы… Маленький, потный, с залысинами, в жёлтом кургузом халате и роговых очках, пухлыми, густо поросшими рыжеватым волосом руками проводит перед лицом девочки какие-то круги, и до слёз смешна его суетливость, и заляпанный пятнами кетчупа нелепый кургузый халат, и грузные полосатые очки, если бы не голос… На клеенчатой табуретке в коридоре — тяжело оплывшая от слёз Желтоволосая, голос в кабинете вообще не может принадлежать этому пухлому, жизнелюбивому гному, однажды выбравшему путь гипнотерапевта, о, нет, голос, широкий, просторный, как русский ветер, и вместе с тем тёмный, ознобный, проникающий в сердце и заставляющий видеть то, что скрыто потрясенными глубинами раненой памяти…
— Леся, Леся, Леся… Озеро, костёр, ночь… — девочка, не дрогнув окаменевшими ресницами, всхлипнула, по лицу её прошла судорога, будто некая тень отразилась на нём, явственно и остро потёк по комнате запах опавшей хвои, послышалось умирающее шуршание костра.
— Леся, вы сидели у озера, у огня. Ты слышишь плеск воды, видишь плавающие искры, с озера веет холодом…
— Нет… — девочка слегка качнула головой, и странная тень на её лице вновь шевельнулась, подобно еловой ветке. — Нет, у озера — не холодно… Очень красиво… Я читала.
— Книгу? Ты помнишь, ч т о ты читала?
— «Ли-Цзинь», — лицо девочки разгладилось, засветилось, будто жемчуг, мягкая улыбка тронула губы… — Она была императрицей. Дэн вырвал книгу и сказал: чокнулась, как и та!
— Кто?
— Та, которая была до мамы Дэна. Она любила Китай, Японию,
Мягкий жемчужный свет исчез, лицо девочки вздрогнуло, как от удара, и снова будто тень еловой ветки колыхнулась на нём…
— Больно…
— Больно? Тебе было больно на озере?
— Нет… Озеро, кувшинки, вода — святая, как воздух, прозрачная, а потом — лес. Больно…
— Это случилось в лесу, в чаще?
— В чаще… Поляна, костёр. Я не засыпала. Смотрела на огонь.
— А Дэн?
— Дэн спал… спал, а потом всё стало гаснуть. Холодеть, как перед утром, а потом я увидела Её…
— Её?
— Она стояла на углях, и они… гасли. Гасли под босыми ногами, а Она улыбалась… Даже сквозь тьму мне было видно — улыбается, а ночь вокруг неё вдруг стала светиться. А в руках её шевелился цветок… Живой, белый, его сорвал мне Дэн… в саду.
— В саду?
— До этого мы ездили в дом, где теперь живёт его мать с отчимом, а раньше жила та женщина, та, что покончила с собой. Вокруг дома — сад…
— А женщина? Что делала женщина с цветком?
— Она подошла к Дэну, а я хотела закричать и не смогла. От неё исходил холод… холод осеннего сада, и цветок сиял в руке. Белая хризантема… И платье белое-белое, и вишнёвые бусы на шее.
— Ты разглядела всё это в темноте?
— Ночь вокруг будто светилась… И Она светилась, Она наклонилась над Дэном и положила цветок ему на шею… Цветок ожил и…
— Что?
— Он… он стал рвать Дэну горло как хищник, как какая-то тварь, а женщина смеялась, и угли гасли под её босыми ногами. Я хотела закричать и не смогла, какая-то странная истома охватила сердце, расслабила тело; никогда я не видела смерть так близко и никогда не думала, что она может быть так… так красива. А та, что убила Дэна, подошла ко мне, и, заплакав, положила руку на мою голову. «Дитя, — сказала она, — бедное, поруганное дитя. Мы наказали этого изверга, а вскоре накажем и его мать. И не вздумай возражать мне, дитя. За бесчестие хоть в жизни, хоть в смерти надо платить, только плата в смерти более сурова. Усни, дитя, и проснись чистой и освобожденной». Да-да, чистой и освобожденной — это были её последние слова. Потом она будто растворилась в этой сверкающей ночи, а я заснула, плача, не в силах даже приблизиться к тому, кого она убила. Но это была она, она… императрица Ли-Цзинь…
— Больно… больно… — веки девочки затрепетали; она стала метаться под руками врача. — Мне было больно, а она меня пожалела… Императрица Ли-Цзинь.
Голубоватый свет под потолком стал угасать, лицо девочки запунцовело, она вздохнула, будто всхлипнула, и погрузилась в глубокий обморочный сон.
— Что можно сказать? — полный, чуть неряшливый человек вытирал веснушчатые рыжие руки полотенцем ослепительной белизны. — Галлюциногенный бред, её, по-видимому, напугал этот негодяй, убивший её жениха. Странно, что он не тронул её… Кстати, горло несчастного изрезано так, что… Патологоанатом смог хотя бы определить, какое оружие нанесло такие страшные раны?