Пришлые и ушлые

Берг Николай

— Пауки противные — возразила Экка.

— Да ну? Мало, значит, ты имела дела с мухами и комарами. Раз так говоришь. Хотя в пещерах у вас мухи не живут.

— К слову о пауках — раз ты не продал кинжал и тебе он не принес удачи — не хочешь ли его вернуть? В лапках у Экки он работал неплохо, глядишь, нам и опять пригодится — как бы без намека сказала илитиири.

— Да забирайте, только — демонское это оружие, смертным не стоит его в руках долго держать. Я его теперь ни за что в руки не возьму! Вон оно — под тряпками на сундуке лежит — махнул здоровой рукой трактирщик и поморщился от боли.

Галяэль не успела и слова сказать.

а уже мелкая гоблинша в два скачка была у сундука с каким-то шмотьем и живо извлекла свой кинжал из ножен. Черно–полосатое змеящееся лезвие тускло и хищно блеснуло в полумраке комнаты. Гоблинша заплясала, размахивая гриссом, что показалось эльфийке смешным и немного озадачило. Танец этот был похож — ну так же как схожи стройная длинноногая эльфийка и коренастая кривоножка гоблинша — на Танец Лунного Меча.

— Эй, эй, осторожнее! Не то кого зацепишь кого! Яд в клинке злющий, я мэтра Тогумиана только слегка по руке поцарапал, а ему и царапины хватило — опасливо прикрикнул толстяк.

— Быстро умер? — с профессиональным интересом спросила Галяэль, наблюдая за танцем служанки со все более смешанным чувством. Хотелось одновременно и засмеяться, забавляясь комичным зрелищем и зло прикрикнуть, пресекая не то пародию, не то неуклюжее подражание.

— Он со своей саблей за мной вокруг стола гонялся. Свалился на третьем круге. Но я бежал непривычно быстро, правда и стол был большой — молвил толстяк.

— Хорошие у вас коллекционеры, что даже в доме с саблями ходят.

— Он из степного рода, у них с саблями и спать ложатся. Правда, сабли довольно маленькие, дарганские. Не доводилось видеть?

— Нет, я не разбираюсь в саблях. Ладно, когда твой сынок что-либо успеет узнать?

— Узнать — недолго. И не самое сложное узнать. Гораздо сложнее исправить ситуацию, выцарапать предназначенного в жертву крайне сложно.

— Охраняют серьезно? — понимающе кивнула эльфийка, которой было крайне досадно, что они так глупо вляпались.

— Более чем серьезно. Ллос считает таких уже своей добычей. А она жадная и ревнивая и страшно не любит, когда на ее собственность даже в мыслях покушаются. Но мы-то ведь не в мыслях будем покушаться? Тогда нам придется идти поперек воли богини, а это — куда как трудное дело — пояснил печально трактирщик.

27.

Минуту эльфийка молчала, потом шикнула на шуршащую чем-то в углу Экку, просто так, на всякий случай, и задумчиво спросила тяжело дышащего пациента:

— Ллос не моя богиня. Я — жрица Эйлистири.

— Где сейчас Эйлистири! От ее храма камня на камне не осталось! (тут толстяк вдруг замолчал, видимо решив не говорить очевидные вещи вроде того, что богиня без храма — такая же нищая и бесправная беженка, как и Галяэль, потом перевел дух и продолжил как ни в чем ни бывало) — А без божественной помощи против Ллос соваться… Нам она не по зубам… Тем более тех, кто идет в жертву держат при ее святилище, куда попасть весьма не просто. Там — между нами говоря — и просто стражи полным — полно. И — увы — очень хорошо натасканной стражи. Для воинов дроу дежурство при тюрьме храма — честь. Высокая честь! Дальше-то их не пускают, только разве в виде очередного мяса на заклание.

Галяэль промолчала. Ей показалась, что статуэтка Эйлистири повеяла теплом, и словно бы в сумке мерно забилось живое сердце. Это было очень странное и незнакомое ощущение.

— То есть ты бы за это дело не взялся бы? — спросила она

трактирщика.

— Не хотелось бы. Только деваться мне некуда — неожиданно заявил толстяк.

— Да? Это почему? — опередила с вопросом ушастая Экка.

— Хотя бы потому, что хочется выздороветь — не очень убедительно ответил раненый.

— Странно. Я уверена, что у тебя есть тут свои лекаря и шаманы. Или кто у людей лечит ранения и яды? — спросила эльфийка. Ответ пациента не внес ясности, а илитиири не любила иметь дело с теми, чьи намерения были ей непонятны. Разные пациенты встречаются, очень разные и эльфийский лозунг 'держи ухо востро!' не раз себя оправдывал.

— Меня и так уже ищут. И я не уверен, что только по поводу небольших разногласий с мэтрами–коллекционерами. Надо сказать, что жертвы до ритуала сначала потрошатся — им моют мозги.

— Так, как это делают орки с рабами? — всерьез испугалась лекарка. Ей было известно, что это такое — промывка мозгов. Даже доводилось видеть несколько раз таких несчастных. Вроде бы пустячок полежать несколько дней с запрокинутой головой в которую через ноздри заливают тонкими струйками холодную воду, а в итоге получается из разумного существа совершенно безвольный овощ, годный только на тупую несложную работу и понимающий только самые простые команды, отданные при этом обязательно громким голосом. Представить своего мужа в качестве такого живого зомби было нестерпимо больно. Галяэль не удержалась и ахнула, потом устыдилась странно посмотревшей на нее Экки, и собралась с духом.

— Нет. Не знаю, правда, лучше это или хуже. Для Ллос жертва вкуснее. Если она мучается, все понимая. Но при этом ваши соплеменники обязательно вытряхивают из мозга жертвы всю ее память. В смысле — его память. Дроу это умеют. Просматривать чужую память.

— Тогда почему меня не задержали? — эти же меня видели!

— Не знаю. Темняки любят поиграть с добычей, как кошка с мышкой. Но вот в чем я уверен, так это в том, что у нас ничего не осталось, думаю, что драконью чешую и наши вещички — что поценнее у троллей уже забрали — печально сказал толстяк.

— Но это совсем ни в какие ворота не лезет! Это же какое-то… я даже не знаю…

— Беззаконие! — ляпнула Экка.

— Закон тут есть. Это то. Что хотят Верхние Бабы — в три приема просветил своих собеседниц трактирщик.

— Лихо! — только и смогла сказать Галяэль.

— За вас некому вступиться. За меня… За меня сейчас — тоже. Никто даже не почешется, если нас будут резать прилюдно. Ну, разумеется, если резать будут дроу. Особенно храмовой стражи воины. Хотя и городская стража тоже сгодится.

— Но ты же говорил, что темная эльфийка — неприкосновенна!

— Говорил. Неприкосновенна. Для людей, орков и прочей шушеры. Для других дроу — еще как прикосновенна, особенно если за ней нет силы. Например, клана, который сможет отомстить — и отомстить серьезно, чтобы потери оказались просто неприемлемы. Кто за вас будет мстить? Кроме Экки, да будут ее годы долгими, как борода гномского старейшины.

— То есть все так плохо? — как то жалобно сказала эльфийка.

— Даже еще хуже. Город сложная взаимоувязанная система. Налаженный годами механизм. Как гномские часы. Как мельница. И нам не повезло — мы в эту систему не вошли как надо. То есть вошли и попали в жернова. Одиночкам тут плохо и трудно. Особенно неосторожным одиночкам. Впрочем, может быть все не так и плохо, как я говорю — немного воодушевившись, сказал трактирщик.