Принцип Полины
Шрифт:
В следующие дни Полина не отвечала на мои звонки. Она сменила номер, а потом, преследуемая журналистами и комитетами поддержки, уехала, не оставив адреса.
Я не сомневался, что еще увижу ее когда-нибудь. Но она была права, сейчас не время. Мне, как и ей, надо было зализать раны – во всех смыслах.
Вердикт об отсутствии состава преступления совпал с выпиской из больницы. И то и другое нанесло удар моей популярности. Жизнь продолжалась: Саддам Хусейн и зимние Олимпийские игры вытеснили меня из новостей. Обо мне забыли так же быстро, как извлекли из безвестности. Поначалу
Вкусив наконец прелестей финансового достатка, я вынес за скобки ковровые покрытия, чтобы поправить здоровье писательским трудом. Пытаясь избавиться от неотвязных воспоминаний о Полине, я вернулся к своему давнему юношескому замыслу, масштабной саге о войне 1914 года, которую пережил мой прадед из Лотарингии, преследуемый французами как немец, и наоборот. Мой издатель в свое время отверг ее первый вариант, но теперь, когда его собратья меня только что не облизывали, он не счел уместным мне препятствовать.
Я никуда не спешил. Поддерживал физическую форму в спортзале, и мое новое мускулистое тело очень упростило чувства. Я заводил замужних любовниц, чтобы восполнять необременительными связями отсутствие Полины. После выписки из больницы я снимал жилье на паях с Самирой, которая теперь руководила отделом готовой продукции у JMB, гиганта отрасли, поглотившего «Клиши-Палас». Мы жили в двухэтажной квартире в сто пятьдесят квадратных метров над Венсенским лесом, каждый на своем этаже, и могли без помех предаваться мимолетным утехам. А когда случались одинокие вечера, утешали друг друга. В какой-то момент я даже опасался, что зайду с ней дальше и переиначу Принцип Полины, вырастив из нашей дружбы настоящую любовь. Но этого не случилось.
От Максима я больше вестей не получал. Когда Николя Саркози сменил в Елисейском дворце Жака Ширака, Максим перебрался в Бельгию. Теперь, когда я твердо стою на ногах благодаря моему «героизму», объяснил он мне в длинной эсэмэске, он больше не станет вмешиваться в мою карьеру. Да и сам он переживал не лучшие времена. Его роль тайного посредника, какой бы фиктивной она мне ни казалась, похоже, была тесно связана с почившей в бозе шираковской мафией, но это было не единственной его проблемой. Насколько я понял между строк, Полина его тоже отшила в больничной палате, куда он пришел петь мне дифирамбы. Она хотела восстановиться одна, сетовал он, растить своего сына вдали от нас, и пережить это ему было куда труднее, чем мне. «У тебя, – написал он в заключение, – есть твои книги, есть цель. А у меня были только реванши».
Однажды рождественским вечером, совершая в одиночестве паломничество в Верден ради очередной главы, я позвал его на помощь. Уже несколько недель мне каждую вторую ночь снилась Полина – повторяющийся кошмар, в котором ее сын, подхватив эстафету отца, избивал ее. Я спросил у него, знает ли он, где она сейчас живет. В его отрицательный ответ мне не очень поверилось, при его-то возможностях. Или же он и впрямь совсем опустил руки. «Оставь, пусть она сама к нам вернется», – сказал он и отключился. Это не было ни пассивностью, ни смирением, ни тем более сдачей позиций. Этот спокойный, но стойкий огонь облегчал ему тяготы дней. То был тон писем, которые он писал мне когда-то из камеры Альфреда Дрейфуса в Сен-Мартен-де-Ре.
Вышедший в следующем году роман «Сострадание
Через несколько недель после провала нового романа некий писака, специалист по журналистским расследованиям, обвинил меня в том, что предыдущий написал не я. Он сравнил живой и острый слог «Экстаза букашки» с «холодным нытьем» двух других моих книг и пришел к выводу, что мой единственный бестселлер написан не мной. Я прибег к помощи «негра», это ясно как день. Далее, собрав сведения о личности Максима Де Плестера – «бывшего зэка, замешанного в политических махинациях, более или менее тесно связанных с мафией», с которым я делил в жизни благосклонность женщины, чьего мужа убил, – щелкопер заключил, что своей свежестью и грубоватым очарованием «Букашка» обязана перу этого самоучки, написавшего от первого лица текст, который я присвоил.
Лестное упоминание моего имени в ряду видных авторов, которых он причислил к «эксплуататорам негров», особого отклика не вызвало. Никто даже не позвонил, чтобы поинтересоваться моей реакцией. «Собака лает, ветер носит», – сказала мне новый пресс-секретарь, двадцатилетняя стажерка.
Я думал, что эта бессмысленная клевета уже канула в Лету, как вдруг среди ночи раздался телефонный звонок:
– Не беспокойся, я этим займусь.
– Максим… Половина первого.
– Чтобы какой-то клеветник разрушил твою карьеру? Нет уж, я буду защищать твою честь. И свою тоже.
Встревоженный его тоном, я напомнил об обещании не трогать моих врагов.
– Я никого не трону, просто объясню. Предоставь все мне, тебе нечего бояться. Все равно у меня сейчас переломный момент в жизни, когда надо принимать решения; ты послужишь мне толчком, и это замечательно.
Я стал его расспрашивать. Он оборвал меня:
– Я скрывал от тебя, чтобы не огорчать, но готово дело: Полина счастлива с другим.
И он добил меня третьим уведомительным письмом: поселившись в Калифорнии, в Кремниевой долине, она вторично вышла замуж за мозг своего калибра, изобретателя компьютерных программ.
– Они жили долго и счастливо, и было у них много патентов, – заключил он. – Ты и я теперь прошлое, Фарриоль. Пора подумать о будущем. Встряхнись, найди себе кого-нибудь, пиши свои книги. Я всегда в твоем распоряжении, если что, но видеть тебя без нее не хочу.
Не обижайся. Пока.
Сам не свой, я пошел варить кофе. Если Максим выпадает из уравнения, если нас больше не двое, нас, надеющихся на знак от Полины, еще верящих в нашу историю, если она и вправду нашла счастье без нас, то вся моя жизнь – пшик. Эта общая квартира, эти короткие связи, это нежелание привязаться, подумать о семье, всерьез заняться собственным творчеством… Все у меня было временно, я сам так решил, чтобы оставаться свободным, чтобы ничего важного не пришлось отрывать от себя, когда она к нам вернется. И эта эфемерность вдруг лишилась всякого смысла.