Принцессы, русалки, дороги...

Шевелева Екатерина Васильевна

— Вы такая же энергичная, как ваш муж?

— Увидите...

Усмешка стала более отчетливой, и я поняла, почему мне казалось, что я уже встречалась с этой женщиной. Мне знакома была ее улыбка: я видела точь-в-точь такую же в Париже, в Лувре, на лице Джоконды. Улыбку, о которой в течение нескольких веков не перестают спорить авторы статей, рефератов и книг о Леонардо да Винчи. Улыбку, которую искусствоведы, художники, поэты разных стран называют таинственной.

Сарасвати казалась мне олицетворением

девственной непосредственности самой индийской природы.

Она приходила ко мне не менее чем на полчаса позднее назначенного времени и с улыбкой объясняла, что еще ни разу в жизни не являлась вовремя никуда, даже на вокзал.

Но, слава богу, ей везло: поезда, на которые она опаздывала, тоже опаздывали...

— В Индии очень много неточности! — улыбалась Сарасвати.

Первая же продолжительная беседа с новой учительницей поставила меня в тупик. Мне хотелось познакомиться с бытом индийской семьи, и я спросила учительницу, можно ли как-нибудь на днях заглянуть к ней домой.

— О, пожалуйста!.. Когда?

— Ну конечно, когда вам будет удобно!

— О, пожалуйста, в любой день!

— Отлично! Тогда давайте завтра!

— О, пожалуйста, завтра!

— В котором часу?

— О, пожалуйста, в любое время!

— Но все-таки, когда вам удобней? Ведь я же не знаю.

Сарасвати улыбнулась, и мне показалось, что завтра с раннего утра она будет ожидать моего прихода.

— Я приду часов в одиннадцать утра.

— Я хочу завтра поехать навестить родственников! — сказала Сарасвати.

Я недоумевала. Может быть, Сарасвати не понимает по-английски?

Нет, моя учительница говорила по-английски хорошо. И вскоре я все поняла, и меня перестала удивлять подобная вежливость других моих индийских собеседников: в этих любезно-невесомых репликах проявляются, по-моему, маленькие индивидуальные восстания граждан огромной страны против навязанного им чужого языка. Говоря по-английски, индийцы попросту не ценят и не хотят ценить слово, не взвешивают его.

Ну, что ж! Тем более мне надо изучать хинди!

В серьезности моих намерений Сарасвати убедилась только тогда, когда я категорически отвергла ее предложение заниматься по «Разговорнику».

— Но ведь здесь указано, что по «Разговорнику» можно выучить хинди за три недели! — с улыбкой сказала Сарасвати, вручая мне небольшую серую книжку.

Я взяла «Разговорник», стала читать... Ну и разговорчики!

«Хамара хукм суно» — «Повинуйся моим приказаниям».

«Джо хам кахта хей вох каро» — «Делай то, что я тебе говорю».

«Хам уско саза карега» — «Я его оштрафую».

«Хумко капре пехнао» — «Одень меня».

«Хамаре капре утаро» — «Раздень меня».

«Box бевакуф хей» — «Он дурак».

«Уско пханси

ки саза хоги» — «Он будет повешен».

«Хам бара бахадур хей» — «Я очень храбрый».

«Лондон саб-се барахей» — «Лондон — самый большой из всех городов».

«Мери бандук лао» — «Принеси мое ружье».

«Хам эк суфед» — «Я хочу белую кошку».

«Хам эк шер ка шикар карна чахта хей» — «Я хочу убить тигра».

«Хамне эк дикан кираце пар ли хей» — «Я арендовал лавку».

«Ап их маусам пасанд — карте хаин» — «Вам нравится эта погода?»

Я не имела намерений ни убивать тигров, ни держать белых кошек, ни арендовать лавок, ни тем более штрафовать или вешать местных жителей, обзывая их дураками... Все, что касалось погоды, могло пригодиться, но в целом «Разговорник» мне не подошел.

Учительница заставляла меня разрисовывать тетрадку за тетрадкой изящной вязью, которая и является алфавитом хинди. Как самая настоящая богиня, она требовала полного повиновения, и я не удивлялась, что школа, в которой преподавала моя Сарасвати, числилась в Нью-Дели одной из лучших.

Видимо, для того чтобы максимально уплотнить мое пребывание в Индии, Сарасвати решила попутно расширить мои представления об истории и экономике ее родины. В порядке практики мне предлагалось, например, перевести с английского на хинди, что раньше, когда Индия была английской колонией, процент грамотности в некоторых штатах был ничтожный, а сейчас он увеличился в десять раз или что Советский Союз является одним из крупнейших покупателей продукции молодой индийской промышленности...

Многое из того, что она рассказывала, абсолютно не укладывалось в мой перевод. Трудности перевода как бы отображали в очень уменьшенных масштабах историческую картину. Некоторые новые понятия с трудом входят в рамки древнего языка. То же самое, как мне казалось, происходит и в окружающей жизни: преодолевая сопротивление, что называется, со скрипом, входит новое — металлургические и машиностроительные заводы, академии, научно-исследовательские институты, сельскохозяйственные общины — в рамки экономического уклада страны, завоевавшей свою независимость сравнительно недавно.

Не раз, когда при всем моем усердии мне никак не удавалось высказаться на хинди ни о продукции Бхилаи — знаменитого символа русско-индийской дружбы, — ни о только что построенном в Нью-Дели многоэтажном доме, я разражалась тирадой по-русски:

— Я мечтаю выучить хинди! Но до этого еще ехать и ехать! Ужасно трудно! Может быть, лучше урду? Я еще в Москве слышала, что здесь многие говорят на урду!

В таких случаях богиня Сарасвати глядела на меня яркими внимательными глазами и вздыхала со своей обычной улыбкой Джоконды: