Принц Полуночи

Кинсейл Лаура

Ли отвернулась, посмотрела на парк. Приложила пальцы к губам. Ее трясло. Далеко на горизонте, за темной массой деревьев тысяча маленьких шаров на улицах Лондона создавали на небе слабый отсвет.

— Я не забуду, — сказала она.

Его рука коснулась изгиба ее шеи, тронула напудренные локоны на затылке.

— И я не забуду. Я буду помнить тебя до конца своих дней, Солнышко.

Она повернулась к нему.

— Этого мало.

Он опустил руку.

— А чего тебе хочется? Сеньора дю Минюи? Десятидневное

чудо? Теперь я посажен в клетку, заласкан, превратился в ничто! Да, они устанут от меня. Ты думаешь, я не рассчитывал на это? Что я еще могу тебе дать?

— Себя.

— Меня! Что такое я? Я изобрел сам себя. Сделал маску, изобразил себя. И все в это верят, кроме тебя.

Ли стояла молча.

— Ты сделала из меня труса, ты знаешь это? Я никогда ничего всерьез не боялся, пока меня не простили.

— Я не понимаю.

— Не понимаешь? Я думаю, ты понимала с самого начала. Ты презирала все это. Все иллюзии. Ты всегда признавала только честность, а я выдумки и обман. И когда пришло время выйти на свет, я это понял. Ли, почему ты не хотела верить в меня? Ты единственная. Единственная не хотела верить. А теперь слишком поздно.

Она стояла, сложив руки.

— Слишком поздно? Для чего?

— Посмотри на меня. — Он оттолкнулся от колонны, держась от нее на расстоянии вытянутой руки. — Дьяволы ада — посмотрите на меня! Я не могу стоять, чтобы у меня не кружилась голова. Ты же могла вернуться в…

— Нет, не могла, — закричала она. — И никогда не смогу.

— Я уйду в море. Однажды это сработало. Но что потом? Ну, снова это меня вылечит. Как долго это продлится? Где я снова проснусь клоуном?

— Это не имеет значения. Все это не имеет значения.

— Для меня имеет, — непреклонно ответил он.

Ли охватило чувство бессилия. Ей казалось, что она тонет под действием сил, с которыми ей не справиться.

— И ради этого ты меня покидаешь? Неужели ты на самом деле такой гордый?

Он смотрел мимо нее в темноту пустого парка и холодной ночи.

— Разве это гордость? — Голос его изменился. — Я хотел дать тебе лучшего себя. — Он все еще не смотрел на нее. — Мне кажется, это любовь.

В ночном воздухе плыл менуэт, звуки клавикордов переливались нежным водопадом мелодии.

— Монсеньор, ты не знаешь, что в тебе лучшее.

— Да, они поразительно неуловимы, мои добродетели, — сказал он горестно. — Не могу их никак удержать.

Ли разгладила юбку и сделала шаг в его сторону.

— Храбрость — это добродетель, разве нет?

Он повернул к ней голову. Лицо его было в тени, а рука и рукав золотистого бархатного камзола освещены.

— Одна из самых болезненных, — ответил он.

— Странно. Почему мне так часто хотелось, чтобы у тебя ее было поменьше?

— Не знаю. — Казалось, он был в замешательстве. — Но думаю,

что у меня ее не так много, как ты себе представляешь.

— Наверное, все-таки гораздо больше, чем мне кажется. Помоги, Боже, тому, кто ждет тебя и волнуется.

Он пошевелился, его придворная шпага с металлическим звуком царапнула по мраморной колонне. Смолкли последние аккорды музыки — менуэт закончился. Прислушиваясь к отдаленному говору гостей, она сжала в кулаке сложенный веер, сминая пушистые перья на его краю.

— Ты вообще-то любишь меня или нет? — внезапно спросила она.

Он придвинулся к ней поближе, так близко, что она почувствовала тепло его тела.

— Я люблю тебя. Я лелею тебя в сердце. Но я не могу отдаться этой любви.

Она склонила голову, играя веером.

— Удивляюсь тебе, Сеньор… Если для тебя такое значение имеют в любви добродетели любимой, то как же я смогла пробудить в тебе столь нежное чувство? Ты же видел только самые неприятные мои черты. Это уж точно.

— Ты красивая.

— Значит, ты любил меня за это? За мою внешность?

— Нет.

— А за что тогда? Какие добродетели ты во мне видишь? Что лучшее в себе я тебе давала?

— Твоя храбрость, — сказал он. — Твоя стойкость. Твое гордое сердце.

Она иронически улыбнулась.

— За это можно любить королевских конных гвардейцев, Сеньор. Вот уж кто горд, стоек и храбр!

— Это еще не все. — Он придвинулся и сжал ее плечи. — Далеко не все.

— Нет? А что же еще? Горечь, месть и печаль — не думаю, что эти мои черты выглядят обольстительными. К тому же — где мне равняться с твоим искусством верховой езды, с твоим умением носить маску, владеть шпагой, с твоими смелыми вылазками, монсеньор дю Минюи!

Его рука крепко сжала ее руку. Она почувствовала его быстрое и глубокое дыхание на своих обнаженных плечах. Эс-Ти наклонил голову, повернул к ней лицо.

— Гордость и отвага. Красота. Все это. Все это… — Он прижался губами к ее волосам. — Я не умею хорошо объяснить.

Ли выскользнула из его объятий и повернулась к нему, глядя, однако, не на него, а на рисунок потрепанного веера.

Он снова дотронулся до нее. Потом уронил руку.

— Прелестная и храбрая и… Но дело не в этом. Совсем не в этом.

За портиком озеро светилось слабым отражением звездного света и отдаленных фонарей.

Он смотрел в темноту забвения. Потом покачал головой и неуверенно рассмеялся.

— Ты первая сказала слово «вместе».

Она подняла голову и посмотрела на него.

Отдаленный свет фонаря осветил выражение его лица, когда он посмотрел ей в глаза. Эс-Ти застыл на месте, как будто осознавая значение собственных слов.

— Да, вместе, — прошептала Ли, выпрямившись, как струна, — бок о бок. Одной семьей.